Конец-это только начало

На произвольную программу Женя выходила как на казнь. Заиграли тяжелые, трагические аккорды «Анны Карениной», и с первого же толчка лед под коньками показался ей зыбучим песком. Это был не просто прокат — это была агония. Каждый элемент давался с мясом. На каскаде Женю качнуло. Наклон тела в прыжке был сильнее обычного, выезд получился грязным, тяжелым, и внутри нее в эту же секунду что-то с треском оборвалось. Она физически почувствовала, как золото утекает сквозь пальцы. Катая вторую половину программы, Медведева видела у бортика Этери — ее силуэт в дорогом пальто казался застывшим изваянием. Этери мысленно летела вместе с ней, ее корпус дергался на каждом прыжке, но Женя уже читала в глазах женщины этот леденящий, подступающий страх. Это было ужасное, медленное падение — не на лед, а в бездну, из которой нет возврата. Когда музыка смолкла, Женя прикрыла рот ладонью, рыдая навзрыд. Трибуны ревели, но для нее это был отпевальный плач. А потом случился «Kiss and Cry». Цифры зажглись на табло. Женя увидела, что за произвольную программу она получает огромные баллы. Сумма за две программы вывела её на текущее первое место. Это был промежуточный мировой рекорд по сумме! На секунду Женя вспыхнула дикой, безумной радостью, заулыбалась сквозь слезы, но эта эйфория длилась недолго. Вдруг пришло четкое, леденящее осознание: это еще не конец. На льду оставалась Алина. Прокат Загитовой Женя смотрела спиной, слушая только реакцию зала. По баллам за произвольную они в итоге получили абсолютно одинаковые цифры — ничья. Но за счет того, что у Алины было преимущество в короткой программе, общая сумма Загитовой оказалась выше. Тот рекорд, которому Женя радовалась пять минут назад, был хладнокровно побит. В «Kiss and Cry» Этери сидела уже с Алиной. Когда загорелись победные оценки Загитовой, Тутберидзе в спешке, на автомате обняла и поздравила младшую ученицу, а затем её взгляд мгновенно метнулся в сторону Жени. Мир вокруг девушки рухнул со страшным, беззвучным грохотом. Этери опустила глаза в пол, обдумывая предстоящий исход. Серебро. Она проиграла Алине. Проиграла каких-то полтора балла. В ушах мгновенно заложило, а пространство сузилось до размеров одного кадра: Алина, прыгающая от счастья где-то в стороне, и Этери. Этери, которая стояла между ними, разделенная надвое собственным триумфом и чужой катастрофой. В её глазах, устремленных на Женю, плескался дикий, беспомощный ужас. Обещание из отельной комнаты — «Для меня ты уже победительница» — рассыпалось в прах перед безжалостным электронным табло. Тутберидзе сделала шаг к Жене, её губы дрогнули, но Медведева увидела в этом движении только одно — предательство. То самое «всё после Олимпиады» обернулось пустышкой. — Вы видели, что там написано?! — задыхаясь от слез, шипела Женя прямо в лицо Тутберидзе. Голос срывался на сиплый, сорванный крик. — Вы всё сделали, чтобы Алина выиграла! Зачем, зачем вы оставили её во взрослом сезоне?! Вы же знали! Этери попыталась шагнуть к ней, протянула руку, чтобы схватить за плечо, заставить остановиться, прижать к себе: — Жень, замолчи, не здесь... Послушай меня... — Не прикасайтесь ко мне! Никогда! — Женя резко, с омерзением отшатнулась от её ладони. В этот миг внутри неё родилась чистая, черная, непроглядная ненависть. К Алине. К судьям. Но сильнее всего — к этой женщине, которая еще вчера целовала её в шею и обещала будущее, а сегодня молча наблюдала, как её четырехлетний круг ада заканчивается позором. Этери осталась стоять с протянутой рукой, чувствуя, как внутри неё заживо сгорает что-то колоссально важное. Ей хотелось кричать, что она не причастна к судейским протоколам, что её собственное сердце сейчас разрывается напополам, но профессиональная маска «железной Этери» намертво приросла к лицу под прицелом сотен телекамер. Аксенов выловил удачный момент для того, чтобы сделать общее фото. Алина встала спереди, Даня приобнял ее за плечо. Рядом с Загитовой расположилась Женя, а сзади нее Этери. Аксенов встал между тренерами. Когда ладонь Тутберидзе по привычке легла на талию спортсменки, Женя в ту же секунду ее скинула. После этого, Медведева, не дожидаясь очередной фотосессии с наградами, быстро развернулась и ушла, игнорируя свое имя. Добравшись до жилого корпуса в Олимпийской деревне, Женя зашла в номер и с грохотом заперла дверь на замок, провернув ключ дважды. Изнутри послышался глухой щелчок двери. Через час у её двери собралась толпа. Напряжение в штабе Тутберидзе достигло максимума. Женя не отвечала на стук, не брала трубку, не издавала ни единого звука. В коридоре шептались волонтеры, а Даня Глейхенгауз, бледный как мел, нервно мерил шагами узкий проход. Среди тренеров и руководства федерации начала нарастать глухая, липкая паника. «Она заперлась. У неё истерика. Она из окна выйдет или коньками по венам полоснет» — этот дикий, первобытный страх, что Медведева сейчас просто покончит с собой от разочарования, парализовал всех. Ближе к полуночи Даня обреченно сел на пол прямо напротив её двери, прижав колени к груди. Он отказался уходить. Он остался дежурить на всю ночь, карауля каждый шорох внутри, готовый в любую секунду выбивать плечом деревянную обшивку. Этери пришла в два часа ночи. Шелковый халат, наспех набросанное пальто. Она выглядела постаревшей на несколько лет, глаза покраснели. — Жень... — Этери прижалась лбом к холодному дереву двери, полностью проигнорировав сидящего на полу Даню. Ей было плевать, кто и что увидит. — Женя, открой. Пожалуйста. Поговори со мной. Ты слышишь меня? Слышишь?! Она била ладонями по двери, пальцы дрожали, срываясь на царапающий стук. Изнутри — звенящая, мертвая тишина. Было ощущение, что в номере никого нет. Но на самом деле Женя лежала на кровати, уставившись в потолок, и внутри неё не было ничего, кроме черной, непроглядной пустоты. Ей было безразлично, что Этери ломает ногти с той стороны, что Этери кусает губы до крови, что Этери переживает. Та женщина, которая еще вчера обещала ей любовь, умерла для неё в ту секунду, когда зажглось табло. Тутберидзе ушла только под утро, когда Даня насильно взял её за локти и увел. Женя не выходила из номера до самого отъезда. Мама договорилась с персоналом, и им приносили еду в номер. Когда пришло время собирать вещи, Женя хотела выкинуть медаль из окна. Остановило то, что ее могут вернуть. Это клеймо, которое будет жечь всю оставшуюся жизнь карьеру. Перед выходом из номера, Женя натянула капюшон на лицо и шагнула в безнадежное будущее. Возвращение в Россию превратилось в странный, пугающий фарс. Вопреки ожиданиям штаба, Женя вела себя на удивление ровно. Никаких слез, никаких публичных истерик в «Хрустальном». Она исправно ходила на тренировки, катала элементы, но держалась на расстоянии вытянутой руки. Ни на миллиметр ближе. Этери вообще не понимала, что происходит. Это поведение со стороны Медведевой пугало её сильнее любых скандалов. Тутберидзе всерьез начала думать, что Жене пора нанять хорошего психолога — ну нельзя быть настолько спокойной после того, как у тебя отобрали мечту. Это было неестественно, жутко. В один из майских дней, когда лед опустел, Этери не выдержала. — Женя, пойдём в тренерскую, — негромко, но твердо скомандовала она, проходя мимо. Медведева молча пошла следом. Зайдя в комнату, она осталась стоять у двери, даже не снимая тренировочный рюкзак. Этери закрыла дверь на замок, повернулась к ней и, наступив на собственную гордость, заговорила первая. — Жень... Я хочу поговорить о наших отношениях. Если ты помнишь, мы решили отложить их до конца Олимпиады. Игры прошли. Давай обсудим, как нам быть дальше. — Я слушаю, — глухо ответила Женя. В её глазах не было ни единой эмоции. Этери сделала шаг назад и посмотрела в стену. — Не знаю с чего начать, — слезы подступали к глазам и она слегка запрокинула голову. — Так Вы просто начните, — резко перебила Женя. Этери усмехнулась, закусив губу. — Я уже говорила тебе, почему приостановила наши отношения. Я считаю, что в период подготовки к таким серьезным соревнованиям спортсмен должен думать только о соревнованиях, — Этери отвернулась к окну, собираясь с мыслями. — Я считаю, что я права. Но я не учла одного — что я не смогу думать о соревнованиях, когда между нами такая пропасть. Я не думала, что ты в прямом смысле перестанешь меня видеть. В первую очередь, как тренера. Я не понимала, как удержать этот баланс спортсменки и наставника, когда внутри все кипело. На секунду Этери замолчала и улыбнулась. — Я так слащаво сейчас говорю, наверное. Расскажи кому, не поверят, — она посмотрела на Женю и не увидела ни капли поддержки, но все равно продолжила. — Я очень переживала, когда ты от меня отворачивалась. И вообще эта клоунада с игнорированием меня убивала каждый божий день. Хотелось дотронуться, хоть как-то тебя обнять, но не могла. И наш разговор в номере, он меня очень… ободрил что ли. Я словно убедилась, что между нами нет этой пропасти, которая была на протяжении всей подготовки. И я до сих пор в этом не сомневаюсь. Олимпиада — это просто этап, а то, что между нами — это настоящее. Женя слушала этот поток слов, и внутри неё, под коркой искусственного льда, внезапно сдетонировала чистая, жгучая ярость. Ей стало душно. Слова Этери казались верхом лицемерия. И Медведева не выдержала. Она сделала шаг вперед и буквально выпалила, перебивая тренера на полуслове: — Ты такая сука, Этери... Тутберидзе осеклась, удивленно распахнув глаза. А Женю уже несло, её голос сорвался на хриплый, дрожащий от ненависти шепот: — Ты меня предала. Понимаешь ты это своей головой или нет? У меня серебро! Ты меня убила там, на льду, уничтожила всё, ради чего я жила! А сейчас... сейчас тебе просто трахаться захотелось?! Какого черта?! Я тебя ненавижу! Женя резко развернулась к двери, чувствуя, как слезы обиды наконец-то обжигают щеки. Она схватилась за ручку и, не оборачиваясь, бросила через плечо : — Я ухожу от тебя. Этери, всё еще думая исключительно об их романе, о том, что это просто очередная эмоциональная вспышка обиженной любовницы, сделала шаг за ней: — Жень, постой... Мы наладим отношения. Всё наладится, слышишь? Нам просто нужно время. Женя замерла. На секунду в тренерской повисла мертвая тишина, а потом Медведева коротко, страшно усмехнулась. Она медленно повернула голову, и Этери увидела на её лице ледяную, торжествующую маску. — Нет, Этери Георгиевна, вы не поняли, — тихо, с наслаждением впечатывая каждое слово, произнесла Женя. — Я говорю: я ухожу из группы. От вас. Из вашего штаба. Насовсем. Этери знатно перекосило. Весь её трезвый, расчетливый ум в секунду отключился, уступая место дикому, бешенному напряжению. Лицо Тутберидзе побелело, она сделала еще шаг, протягивая руку: — Ты... ты не серьезно, Медведева. Ты не посмеешь. Куда ты пойдешь?! Но Женя уже не слушала. Она резко дернула дверь, вышла в коридор и оглушительно хлопнула створкой, оставляя Этери один на один с рухнувшим миром. Однако на следующий день после этого страшного разговора Женя… пришла на каток. Как ни в чем не бывало. Она молча переобулась, вышла на лед и откатала всю тренировку от звонка до звонка, выполняя каждое указание. И на второй день пришла, и на третий. Всю оставшуюся неделю Медведева образцово тренировалась, удерживая свою идеальную, вежливую дистанцию. Этери наконец-то облегченно выдохнула. Мышцы лица расслабились, а внутри поселилась железобетонная уверенность: «Пошутила. Просто напугала на эмоциях. Психанула девчонка, с кем не бывает». Тутберидзе даже мысленно посмеялась над своей минутной паникой. Ну куда эта Саранча от нее денется? Они ведь слишком прочно сшиты одной нитью. Кошмар начался в понедельник. Женя не пришла на утреннюю раскатку. Этери сначала недоуменно хмурилась, потом начала раздраженно звонить — телефон Медведевой был мертвым. Весь день Тутберидзе писала ей гневные, а затем тревожные сообщения в мессенджерах, пыталась дозвониться до Жанны. Тишина. Внутреннее предчувствие, дремавшее всю неделю, начало медленно и верно сжимать горло ледяными пальцами. Развязка наступила во вторник, глубокой ночью. На телефон Этери пришло короткое сообщение. Утром, едва открыв глаза и увидев на экране имя Жени, Этери разблокировала телефон. Текст внутри выжег ей сетчатку: «Я улетаю в Канаду к Брайану Орсеру. Документы подписаны. Прощайте». Воздух мгновенно перестал поступать в легкие, сердце забилось в ребра с такой силой, что в ушах полыхнул кровавый звон. Она задыхалась, судорожно хватая ртом воздух, не в силах поверить в этот леденящий бред. Орсер. Канада. Эта неделя идеального поведения была просто отвлекающим маневром, пока за ее спиной оформляли бумаги. Кое-как придя в себя, бледная, растрепанная, Этери села в машину и на бешеной скорости полетела прямо в Федерацию фигурного катания. Она ворвалась в здание как ураган, начисто потеряв свое хваленое самообладание: — Что за бардак у Вас тут происходит? Почему я узнаю в сообщении о переходе учеников? Как Вы могли отпустить лучшую фигуристку без моего согласия? Тутберидзе орала, срывая голос, швыряла бумаги со столов чиновников, требуя ответа: почему её не предупредили?! Как они могли подписать документы за её спиной?! Кто дал право отнять у нее ЖЕНЮ?! — Этери Георгиевна, мы здесь не причем. Это решение руководства свыше. А кто уже там дал эти команды, мы не знаем, — спокойно отвечал один из представителей. — Возможно Евгения сама изъявила такое желание. А почему — вопрос к Вам и Вашему коллективу. В это же время Евгения уже сидела в самолете, который собирался через несколько часов совершить посадку в пересадочном городе. В соседнем кресле уже задремывал мужчина, а женщина решала кроссворд. Женя включила музыку и убрала телефон. Шасси с тяжелым гулом оторвались от взлетной полосы. Медведева неотрывно смотрела в иллюминатор на уменьшающиеся, размытые слезами огни Москвы, чувствуя, как вместе с набранной высотой к ней наконец-то — впервые за эти долгие месяцы ада — возвращается способность дышать полными легкими.