Конец-это только начало

В ледовом зале Кёнпхо было ощутимо прохладно. Сочетание ледяного воздуха и нарастающей тревоги усиливали дрожь в хрупких плечах Жени. Это была далеко не первая ее короткая программа, однако по уровню ответственности она превосходила всё, что было до. Сегодняшнее выступление — это колоссальный долг перед страной. И перед самой собой. Женя стояла в подтрибунном помещении в ожидании финальной разминки. Пара прыжков на месте, колени к груди, чтобы разогреть суставы. Алина стояла рядом, ровно, как оловянный солдатик, гордо задрав острый подбородок. Её волнение выдавали только пальцы, которые она судорожно сжимала и разжимала по очереди. — Загитова, не переживай сильно. Лучше выдохни и разомнись, пока есть возможность, — нравоучительно сказала Женя. Обычно роль «учителя» выполняли Этери или Даниил, но в подтрибунке, куда тренерам нельзя, эту обязанность по привычке брала на себя Женя. — Я не переживаю. Я так настраиваюсь, — холодно отрезала Алина, даже не повернув головы. Женя внутренне усмехнулась, отворачиваясь: «Ну и настраивайся». Когда она выехала на разминочный лед, арена взорвалась. Зал встретил её таким шквалом восторженных криков, что у Жени перехватило дыхание. Она радостно улыбалась, чувствуя себя по-настоящему счастливой. Вот оно — то, ради чего она убивалась на катке сутками. В этот миг на льду мгновенно забылись все проблемы, обиды и вчерашний ночной скандал у двери. Всё растворилось в реве трибун. Перед самым прокатом Женя на секунду подъехала к бортику. Этери шагнула навстречу, протянула руки и мягко обхватила её запястья, чуть сжимая пальцы и успокаивая чужой бешеный пульс. — Ты всё сможешь. Забудь про баллы. Наслаждайся этим прокатом так, будто он последний в твоей жизни, — ободряюще произнесла она, глядя прямо в глаза Жени своими пронизывающими омутами. Слово «последний» сорвалось с губ Этери так легко, но Жене показалось, что в грудь вонзили осколок льда. Внутри всё болезненно сжалось от непонятной, пугающей эмоции. Что значит последний? Олимпиада? Карьера? Или… последний прокат, когда они еще стоят здесь вот так, как единое целое? Взгляд Жени испуганно метнулся по лицу Тутберидзе, пытаясь отыскать ответ, но Этери уже мягко подтолкнула её в спину. Времени думать не осталось. Медведева коротко, судорожно кивнула и оттолкнулась от бортика, уходя на середину катка. Заиграла пронзительная, глубокая мелодия, и зал замер. С первой же секунды это было не просто катание. Всю ту растерянность, непонимание и глухую боль от брошенного Этери слова, Женя выплеснула в прокат. Она скользила по льду, отдавая всю себя, до последней капли. Каждый шаг, каждый взмах руки был наполнен такой отчаянной, звенящей страстью, что некоторые зрители вскакивали со своих мест. У бортика происходило то же самое. Этери Тутберидзе не просто смотрела — она дышала в такт Жениным движениям, словно пыталась этим безмолвным танцем исправить то, что наговорила. Корпус Этери непроизвольно подавался вперед на каждом толчке ученицы; она едва заметно вскидывала голову, когда Женя уходила на вращение, словно сама кружилась на этом льду. Это была их общая, безумная магия. Каждое микродвижение, выверенное годами совместной боли и триумфов, связывало их невидимой нитью. Этери мысленно шла на каждый прыжок вместе с ней, до боли сжимая в руках мягкие лапы плюшевой Луны. Вот Женя заходит на сложнейший каскад, прыжок, крутка — и Этери у бортика на долю секунды замирает, переставая дышать. Идеальный, чистейший выезд. Тутберидзе резко выдыхает, а внутри всё полыхает от гордости и какого-то глухого отчаяния: моя девочка. Мы сделали это. Они катались вдвоем, разбивая вдребезги весь тот холод, что накопился между ними за последний месяц. Фонограмма стихла. Женя замерла в финальной позе, тяжело вздымая грудь и глядя на трибуны. Счастливая, безумная улыбка озарила её лицо. Она была рада, она сделала всё, но в горле уже стоял какой-то странный, давящий ком от звенящего переизбытка эмоций. На лед лавиной полетели игрушки. — Я всегда знала, что ты справишься, — тихо сказала Этери, встречая её у бортика и набрасывая на плечи кофту. Женя на эмоциях обняла её — крепко, до хруста в ребрах, и этот контакт после стольких дней холода почти обжег. В «Kiss and Cry» они сели как обычно: Женя посередине, тренеры по бокам. Камера снимала их слишком близко: приходилось держать лицо. Женя подчеркнуто широко улыбалась в объектив, махала рукой, пока внутри всё пылало от адреналина. Вдруг рука Этери по многолетней привычке легла на её коленку. Девушка внутренне замерла. Обычный, дежурный жест, переходивший из турнира в турнир, сейчас подействовал, как разряд тока. Женю буквально обдало волной удушающего, бешеного жара. Тепло от ладони тренера просочилось сквозь ткань костюма, и Медведевой на секунду показалось, что у неё кружится голова. Эмоций было слишком много, они зашкаливали, выжигали изнутри. Ей хотелось прямо сейчас, на глазах у миллионов зрителей, перехватить эти пальцы, сжать их и увести Этери подальше от этих камер, в любую темную комнату или раздевалку. Сама Тутберидзе, казалось, ничего не замечала — она расслабленно подняла голову, всматриваясь в табло. Высветились баллы. 81,61 — мировой рекорд! Женя в порыве чувств традиционно поцеловала Этери в щеку, но поцелуй вышел смазанным, публичным. Взгляд Этери мгновенно потух — она почувствовала, что за этой вспышкой Женя всё еще держит дистанцию. — Размазала своих конкуренток, — подмигнул Сергей и ободряюще сжал предплечье Жени. Этери ревниво, болезненно поджала губы, скользнув взглядом по его руке. Когда на лед вышла Алина, Женя уже сидела в отдельной комнате вместе с Дудаковым, не отрываясь от экрана. Прокат Загитовой пролетел, как в тумане. И вот — «Kiss and Cry». На экране крупно показывают Алину, Даню и Этери. Тутберидзе сидит внешне спокойно, но по её напряженной позе видно, как сильно она ждет оценок. Цифры вспыхивают на табло. 89,92. МИРОВОЙ РЕКОРД. На лице Этери в этот первый миг отражается чистый, дикий шок. Глаза округляются, дыхание перехватывает — она явно не ожидала таких запредельных баллов. Это победа её штаба, но в то же время — катастрофа для Жени. Понимая, что камера снимает каждое микродвижение, Этери берет себя в руки. Нервно, с каким-то лихорадочным блеском в глазах, она резко притягивает плачущую Алину к себе и обнимает её, что-то быстро шепча на ухо. В комнате, где ждал Дудаков со своей воспитанницей, в этот момент воздух будто выкачали насосом. Женя уставилась в экран, чувствуя, как легкие спазматически сжимаются. Она не могла сделать вдох. Кислород просто перестал поступать в организм. В ушах стоял оглушительный, удушающий звон. — Ничего страшного, Жень, у тебя впереди произвольная. Там и покажешь... — донесся как сквозь вату голос Дудакова. Женя не слышала его. Она задыхалась, глядя, как Этери на экране прижимает к себе другую. Четырехлетнее ожидание этой Олимпиады только что сожгли ее заживо. Это был первый шаг навстречу переменам. Тренировка перед произвольной начиналась в 11 утра. На раскатке Алина пристроилась в скольжении чуть ближе обычного. В её глазах была какая-то растерянность. — Мне кажется, тебя немного засудили, — тихо сказала Алина, подстраиваясь под её шаг. — С чего ты взяла? — Женя ответила нормально, спокойно, удерживая маску безразличия. — Твой прокат... он выглядел чище. Душевнее, что ли. Как будто ты должна быть первой. А у меня просто математика. И тут Женю перемкнуло. Эта внезапная, великодушная «жалость» со стороны шестнадцатилетней соперницы, которая только что отобрала у нее место, подействовала как красная тряпка на быка. Внутри Медведевой вспыхнула такая ярость, что кулаки сами собой сжались. Её взбесила эта святая невинность Загитовой. Извиняться, когда ты первом месте? Жалеть её? Да как она смеет?! — Загитова, ты заблуждаешься, — процедила Женя, и её голос прозвучал так остро и зло, что Алина даже вздрогнула. — И вообще, закрой рот. Мы не вправе обсуждать судейство. Катай свое и не лезь ко мне со своими извинениями. Женя едва сдержалась, чтобы грубо не послать её прямым текстом здесь, на льду, в окружении камер. — Ну что мы катимся, как черепахи?! — прикрикнул из-за бортика Даня, недовольно всплеснув руками. — У нас времени в обрез, работаем! — Жень, я просто сказала, что верю в тебя, — растерянно бросила Алина напоследок и быстро ушла на дугу, резко набирая скорость. Женя посмотрела ей вслед, тяжело и часто дыша от нарастающей внутри злости. Олимпиада окончательно превращалась в ад. Женя стояла около своего номера и перебирала все вещи, которые лежали в тренировочной сумке. Заветной карточки, открывающей входную дверь, не было. Пальцы судорожно натыкались на чехлы, скотч, старые салфетки, но пластик так и не нащупали. — Неужели потеряла... — с тоской и глухим раздражением на саму себя произнесла она. Девушка спустилась на первый этаж и подошла к стойке ресепшена. — Простите, я не могу найти свою карту от номера. Не могли бы Вы дать запасную? — Конечно, Вам необходимо будет заполнить заявление и оплатить штраф за потерю ключ-карты, — вежливо ответила сотрудница, натянув дежурную улыбку. — Оплата наличными. — У меня с собой нет наличных, они в номере. — В таком случае, Вы можете оставить паспорт в залог. — Паспорта тоже нет. Понимаете, я с тренировки. У меня с собой только коньки, полотенце и гель для душа. — Боюсь, коньки в залог мы не можем принять. Извините. «Я и не отдам», — возмутилась про себя Медведева, стиснув зубы. Коньки были её главным оружием, её жизнью, а эта женщина говорила о них как о поношенных туфлях. Женя обреченно вздохнула. — С Вами в номере проживает еще один человек, может быть, у нее получится оплатить? — Она уехала на экскурсию. И вернется не скоро, — Жене стоило больших усилий, чтобы её голос не сорвался на отчетливую грубость. Мама вернется только к ночи. — Давайте я поговорю с менеджером об этой ситуации. Вы пока можете расположиться в лобби. Уверена, мы Вам поможем. Женя обессилено присела на диван и крепко обняла сумку, утыкаясь в неё подбородком. Глаза слабо фокусировались и едва держались открытыми. Подъем был ранний, а тренировка после вчерашнего проката — слишком изматывающей, выжавшей из неё все ментальные и физические силы. Тело просто отказывалось слушаться. Гордость и обида, которые еще утром жгли изнутри, сейчас притупились под свинцовой тяжестью усталости. Хотелось просто лечь и провалиться в сон на оставшийся вечер. Жизнь сузилась до размеров этого кожаного дивана. Неожиданно женская ладонь мягко погладила плечо. От этого знакомого, невесомого прикосновения Женя мгновенно очнулась, будто её ударило током. Она подняла голову и увидела Этери. Распущенные волосы, строгое пальто и пронзительный взгляд. — Ты чего тут спишь? — спросила она, разглядывая припухшее лицо ученицы. — Карточку от номера потеряла. — Я даже не удивлена, Медведева, — в голосе Тутберидзе проскользнула привычная ирония, но глаза оставались теплыми. — А мама где? — На экскурсии. — Мне почему не сказала? — Этери чуть нахмурилась, и в этом вопросе Жене послышалось что-то большее, чем просто дежурный интерес. Словно её задело, что Женя пошла искать помощь у чужих людей, а не у неё. — Я ждала, что администрация отеля разрешит ситуацию. — И как, разрешили? Женя повернулась к пустующей стойке, за которой так никто и не появился. — Видимо, нет. — Так, понятно всё. Поднимайся, пойдём ко мне. У меня в номере подождешь маму. Этери решительно повернулась, подошла к лифту и нажала кнопку вызова. Её движения были четкими, не терпящими возражений. Но Женя осталась сидеть на прежнем месте. Обида, дремавшая под усталостью, упрямо подняла голову. «Пойти к ней? После того, как она обнимала Алину? Чтобы она снова смотрела на меня с этой своей снисходительной жалостью?» Гордость сковала тело. — Долго мне тебя ждать? Я вообще-то тоже устала, — спросила Этери, обернувшись уже в дверях открывшегося лифта. — Спасибо, но я дождусь решения администрации, — сухо ответила Женя, демонстративно отвернувшись к окну. Кабина лифта закрылась, с тихим гулом увезя тренера наверх. Этери вошла в свой номер, агрессивно, с грохотом захлопывая дверь. Внутри всё бушевало от обиды и непонимания. — Избалованная упрямая девчонка, — процедила она в пустоту комнаты. Она швырнула сумку на пол, снимая на ходу тренировочный костюм, швыряя вещи на кресло. Каждое движение сквозило яростью. — Почему я вообще должна страдать из-за тебя? Этери быстрыми шагами вошла в ванную и встала под горячие, почти обжигающие струи воды. Она закинула голову назад, подставляя лицо под капли. — Предлагаешь помощь, идешь на уступки, а в ответ нож в спину. Пошла ты нахрен со своим характером, Медведева! — практически прокричала она в голубой кафель и со всей силы ударила по нему ладонью. Звук удара утонул в шуме воды. Неприятная, удушающая горечь подкралась к горлу, перехватывая дыхание. Этери не выдержала. Она закрыла лицо руками и заплакала — навзрыд, всхлипывая от разрывающей грудь боли. Горячая вода смывала выступающие слезы, пот и дневную усталость, но была бессильна против главного — воспоминаний. Эти картины прошлого обжигали каждый раз, когда Женя вот так отворачивалась, закрывалась на все замки и выставляла свои ледяные щиты. Это было невыносимо. Она отдавала ей всю себя, а в ответ получала только игнорирование. Этери вышла из душа спустя пару минут. Силой воли загоняя эмоции поглубже, она убрала полотенцем черные подтеки туши на скулах и окончательно стерла стрелки. Взгляд зацепился за зеркало. Между бровей проступала небольшая, тонкая морщинка — след вечного напряжения этих Олимпийских игр. Этери вплотную приблизилась к стеклу, нервно изучая её: — Надо записаться к косметологу... — тихо прошептала она, пытаясь переключить мысли на что-то бытовое, поверхностное. В дверь громко, настойчиво постучали. Этери вздрогнула, сердце испуганно пропустило удар. «Неужели она?» — Минуту! — крикнула Этери и стала в спешке искать в шкафу другой спортивный костюм, путаясь в рукавах худи. Когда она открыла дверь, предвкушение на её лице мгновенно улетучилась. Перед ней стоял Даня. Разочарование было таким острым, что ей стоило усилий не застонать. Не то чтобы она совсем не была рада его видеть, но сейчас, в эту секунду, всё её существо ожидало совсем другого человека. — Я хотел поговорить насчет завтрашних программ, — с энтузиазмом произнес Глейхенгауз, протягивая блокнот. — У меня есть идея…. Этери резко перебила его, даже не дав договорить: — Дань, давай потом. У меня сил нет на разговоры. Неужели тебе не хочется отдохнуть после тренировки? — Я уже поспал 30 минут. Мне этого достаточно, — Даня удивленно моргнул, не понимая причин такой резкости. — А мне будет достаточно, если ты не будешь трогать меня до вечера. Даня не успел что-либо ответить — дверь номера захлопнулась прямо перед его носом. Этери тяжело прислонилась спиной к деревянному полотну, закрыв глаза. Боже, как же она устала. Этери вернулась к зеркалу, достала баночку с кремом и зачерпнула немного подушечками пальцев... как в номер снова постучали. Коротко. Тихо. — Я что, работаю с глухим?! — вспыхнула Этери, резко дергая ручку двери на себя. И замерла. На пороге стояла Женя. Агрессивный, резкий тон наставника явно ввел ее в заблуждение — Медведева чуть сжалась, в глазах мелькнула растерянность. — Простите, я, кажется, не вовремя? — смущенно спросила она, делая полшага назад. Этери тут же смягчилась, вся её злость испарилась в секунду, уступая место какому-то облегчению. — Нет, все нормально. Проходи. Перед тобой Даня приходил, и я подумала, что он снова вернулся, — Этери шире открыла дверь, пропуская девушку внутрь, а после тихо защелкнула замок. — Опять с какими-то идеями? — Женя слабо улыбнулась, проходя вглубь комнаты. — Откуда ты знаешь? — Это же Даня. У него всегда есть идеи. Этери невольно улыбнулась в ответ. Это было так привычно, так... как раньше. Они прошли вглубь комнаты. Женя аккуратно поставила свою тренировочную сумку на пол, прямо рядом с сумкой Этери. Две черные спортивные сумки с олимпийской символикой замерли бок о бок, будто символизируя их самих. — На ресепшене так и не помогли? — спросила Этери, садясь в кресло. — Они все еще думают, как решить мою проблему. Я устала там сидеть, — тихо призналась Женя. Её гордость окончательно разбилась о невыносимое желание просто оказаться в тепле. Рядом с ней. — Я в них особо и не верила. Это люди, которые борются не за сервис, а за документы и деньги. — Возможно, — Женя обессилено присела на край большой двуспальной кровати. — Если хочешь, можешь прилечь. — А Вы где тогда ляжете? Вы же тоже наверняка хотите отдохнуть, — Женя подняла на неё глаза. Напряжение в комнате снова начало сгущаться, но теперь оно было другим — тягучим, интимным. Жене невыносимо хотелось сорваться, подойти к Этери, обнять её, вдохнуть запах её чистых после душа волос и... просто зацеловать до беспамятства, выжигая всю дневную боль. Этери отвела взгляд, стараясь говорить ровно: — Я могу у Алины в комнате. Ее все равно нет. Слово «Алина» ударило по натянутым нервам Жени. Внутри мгновенно вспыхнула короткая, злая искра гнева. Опять она. Опять это имя разрушает их уединение. — Не надо, — резко, с нажимом оборвала её Женя, едва сдерживая раздражение. — Давайте хотя бы сейчас без Алины обойдемся. Этери удивленно посмотрела на неё, но спорить не стала. Она слишком хорошо знала этот тон Жени. — Хорошо, — тихо ответила Тутберидзе. — Отдыхай. Дверь ванной закрылась. Женя не шелохнулась: она медленно легла на кровать, подтянув колени, и повернулась на бок, спиной к комнате. Она смотрела в окно — на серое, затянутое тучами олимпийское небо, на пролетающих птиц, слушала чужие, обрывочные разговоры на другом языке, доносившиеся со двора. И впервые за этот сумасшедший день Женя наконец почувствовала глубинное, абсолютное ощущение безопасности. Будто весь этот олимпийский ад, баллы, судьи и соперницы стали не такими значимыми, какими казались еще час назад. Всё это осталось там, за дверью. Она приподнялась чуть выше и опустила голову на подушку Этери. Мягкий шлейф терпких, дорогих и до боли знакомых духов окутал её, проникая в самые легкие. Этот запах обезоруживал. Женя блаженно прикрыла глаза и мгновенно, тяжело провалилась в глубокий сон. Этери вышла из ванной с аккуратно сложенной стопкой одежды, но остановилась как вкопанная. Женя уже спала — одиноко, свернувшись калачиком на её подушке. Тутберидзе оперлась плечом о стену и несколько минут просто наблюдала за её телом, мерно вздымающимся от тихого сопения. Вся ярость, которая когда-то душила, тут же расстворилась. Стараясь не издать ни звука, Этери осторожно прилегла на постель позади неё и нежно обняла. Её рука мягко легла поверх тонкой талии девушки, словно боясь нарушить это хрупкое, звенящее мгновение. В нос ударил тонкий аромат женского шампуня — знакомый, родной, будто сотканный из давних воспоминаний. Картины прошлого снова нахлынули волной: их тайные встречи, тихие вечера в Москве, едва уловимые улыбки, которые они прятали от посторонних. Этери чуть приблизилась, согревая своим дыханием, и легко коснулась губами ее теплой шеи. — Спи, моя хорошая... — едва слышно, прошептала Этери на ухо, уверенная, что Женя крепко спит. Она медленно провела ладонью вверх по её боку, оглаживая ребра через ткань кофты, пытаясь успокоить, убаюкать. Но пальцы Жени на подушке вдруг дрогнули. Медведева не спала. Она лежала с закрытыми глазами, впитывая каждое это движение, пока внутри всё переворачивалось от нежности и глухого страха. — А если я не выиграю? — тихо, с затаенной болью спросила Женя в темноту комнаты. Голос прозвучал надломленно, обнажая всю её уязвимость. Этери на секунду замерла, но руку не убрала. Напротив, она прижалась к Жене еще плотнее, утыкаясь носом в её волосы, и её ладонь поднялась выше, мягко поглаживая плечо. — Для меня ты уже победительница, Жень. Чтобы там ни зажглось на табло, — прошептала Этери. Голос её звучал непривычно мягко, без капли той жесткости, которую видел весь мир. — Ты моя лучшая девочка. Помни об этом. Эти слова попали прямо в цель. У Жени перехватило дыхание, а к глазам подступили горячие слезы. Вся её гордость, обида на Алинины баллы и злость — всё рухнуло. Осталась только удушающая потребность в этой женщине. Женя резко, порывисто повернулась к ней лицом, ломая это хрупкое расстояние. Их глаза встретились в полумраке. Внутри у Медведевой всё горело. Эмоции затапливали с головой — ей хотелось закричать, разрыдаться и одновременно сжать Этери в объятиях так, чтобы они стали единым целым. Она судорожно потянулась вперед, прижимаясь к Тутберидзе всем телом, и спрятала лицо на её шее, жадно вдыхая запах её кожи. — Мы... мы продолжим отношения после Олимпиады? — спросила Женя, и её пальцы мертвой хваткой вцепились в изумрудный шелк халата Этери. В этом вопросе было столько детского, отчаянного страха потерять её, что у Тутберидзе болезненно сжалось сердце. — Всё будет как раньше? Скажи мне. Этери мягко зарылась пальцами в её каштановые волосы, бережно прижимая её к себе и успокаивающе поглаживая по затылку. — Конечно, продолжим, — тихо, но уверенно ответила она, целуя Женю в макушку. — Куда мы друг от друга денемся? Женя подняла голову. Её заплаканные, темные глаза блестели, а губы были так близко, что их разделял всего миллиметр. От близости Этери, от её тепла и обещания Женю обдало таким мощным жаром, что она подалась вперед, готовая впиться в эти губы глубоким, отчаянным поцелуем, выплескивая всё то безумное вожделение, что копилось неделями. Но Этери мягко, перехватив её за подбородок, остановила её в шаге от поцелуя. Её взгляд был любящим, но твердым, тренерским. — Всё после Олимпиады, Жень, — тихо, со вздохом произнесла Этери, сдерживая и себя, и её. — Сейчас закрой глаза и спи. Тебе нужны силы. Женя разочарованно, тяжело выдохнула, но спорить не стала. Она послушно уткнулась носом в изгиб шеи Этери, закинула на её бедро ногу и крепко обняла рукой за талию. Тепло чужого тела, шлейф духов и ощущение того, что её любят, убаюкали Женю за пару минут. Она закрыла глаза и наконец-то спокойно заснула. Этери еще долго лежала в темноте, перебирая пальцами её волосы и рассматривая потолок. Она знала, что произвольная программа станет точкой невозврата. Но прямо сейчас, в этой гостиничной постели, они всё еще принадлежали только друг другу.