Усть.

      Ангелина проснулась с первыми лучами солнца. Так было всегда — ровно в пять утра, независимо от того, ложилась она поздно или рано. Внутренний будильник работал безотказно, как и всё в её организме. Умылась колодезной водой, холодной, обжигающей, заставила себя сделать зарядку — двадцать приседаний и тридцать наклонов, пока разогревались мышцы.       Накинула халат — ситцевый, с цветами, подарок матери на прошлое Рождество — и вышла во двор. Роса уже осела на траве, паутина между ветками сирени сверкала, как драгоценность. Ангелина подошла к своим грядкам: укроп, петрушка, три куста помидоров, огурцы. Ничего лишнего. Она не любила возиться с огородом, предпочитала лесные дары. Но чтобы не говорили соседи — а соседи любили осуждать тех, у кого «земля гуляет» — посадила по минимуму.       За завтраком — яичница с салом, хлеб, намазанный тонким слоем масла — услышала за окном голоса. Две кумушки остановились у калитки: Марья Ивановна и Зинаида Петровна. Обе в платочках, обе с корзинками — то ли за грибами, то ли за сплетнями. — Ну я тебе говорю, — вещала Марья Ивановна, женщина с голосом, который было слышно на всю улицу. — Приехал! Ночью! На грузовике! — Ой, да что ты, — отвечала Зинаида Петровна, та, что тише, но любопытнее. — А кто таков? — А никто не знает. Молчит как рыба. Владьке на постой встал, представляешь? К самому Владьке! — Да что у Владьки ловить? У него и коза, и та коза старая. — Вот и я про то. Странный. Вчерась Надежда Эдуардовна сказала, что у него шрам через всю башку. Наверное, уголовник.       Ангелина отодвинула занавеску, выглянула в окно. Две бабы тут же притихли, сделали вид, что обсуждают погоду. Хмыкнув, она вышла на крыльцо, держа в руках кружку с чаем. — Доброе утро, Марья Ивановна, Зинаида Петровна. — Ой, Ангелинушка, здравствуй, — заулыбалась Марья Ивановна, и подбородок её затрясся мелкой дрожью. — А мы вот… это… к тебе, собственно. — Ко мне? — Ангелина приподняла бровь. — Зачем?       Зинаида Петровна переступила с ноги на ногу, как будто решалась на что-то важное. Потом выпалила: — А правда, что у тебя приворотное зелье есть? Для гульбы женской?       Ангелина чуть не поперхнулась чаем. Поставила кружку на перила, скрестила руки на груди. Глаза её потемнели — с зелёных на болотные, тяжёлые. — Зинаида Петровна, вы бы поменьше слушали тех, кто языком чешет. Нет у меня никакого приворотного зелья. Есть травы для здоровья. Для печени, для сердца, для сна. А чтобы мужика приворожить — это не ко мне. Это к бабке Агриппине через два села. — Так бабка Агриппина-то померла, — жалобно заметила Марья Ивановна. — Ну, значит, не судьба. Всё, девки, идите себе. У меня дел полно.       Она развернулась и ушла в дом, хлопнув дверью. Слышала, как бабы зашушукались, потом шаги зашаркали в сторону улицы. Приворотное зелье. Дожили. Скоро скажут, что она на Лысую гору летает и младенцев варит.       Но утро было испорчено. Ангелина села к столу, положила голову на руки. В груди заныло — то ли от невысказанных слов, то ли от предчувствия. Что-то изменилось. В воздухе, в свете, в запахах. Как будто перед грозой, когда небо ещё ясное, а земля уже ждёт.       Она посмотрела на календарь — отрывной, с блёклыми картинками. Пятнадцатое августа. До полнолуния — три дня. Может, там, в лесу, у озера, она поймёт, что именно тревожит.       А Максим тем временем сидел на крыльце дома Владислава и пил козье молоко. На вкус оно оказалось лучше, чем он ожидал — сладковатое, жирное, с травянистым послевкусием. Владислав суетился рядом, подкладывал хлеб, соль на блюдечке, постоянно что-то бормотал. — Молоко пей, пей. Полезно. Я, когда молодой был, по три литра в день выпивал. И ничего, жив. А ты, смотрю, бледный. В городе, что ль, всё время сидел? — Да, — Максим не хотел развивать разговор. — И что, даже на речку не ходил? В лес не ходил? У нас лес — знаешь какой? Грибы, ягоды. А зимой — тишина. Только снег хрустит. Красота.       Максим смотрел на деревья, которые начинались сразу за огородом. Лес стоял стеной, тёмный, густой. В городе он скучал по такой зелени, а сейчас почему-то испугался. Испугался не самого леса — того, что может в нём почувствовать. Покой, которого не знал годами. Или, наоборот, боль, которую заглушал городским шумом. — Я сегодня схожу, посмотрю, — сказал он, чтобы хоть что-то ответить. — Сходи, сходи. Только вглубь не ходи. Там места странные есть. Бабы говорят, ведьма живёт.       Максим усмехнулся. — Ведьма?       — Ага. Чёрная, страшная, детей воровает, — Владислав говорил это таким тоном, будто обсуждал погоду. — Я её видел. И ничего, живой. Она не страшная, просто… другая. Ты не бойся, она добрая. Только если зла не делал.       Несколько минут они сидели молча. Потом Владислав поднялся, кряхтя, как дряхлый старик — хотя ему было далеко до старости. На самом деле чудаком он стал после смерти жены. Говорили, что у неё был рак, что Влад продал всё, что можно, возил её по врачам, но не спас. После похорон он замкнулся, перестал выходить в люди, и деревенские прозвали его «Пиздюк» — за то, что при встречах отвечал невпопад и смотрел сквозь собеседника.       Но Максим быстро понял: Влад не глупый. Просто живёт в своём мире, где границы между реальностью и воспоминаниями стёрты. В такой мир можно было бы уйти от страха аневризмы, от шрама, от прошлого. Но Максим пока не умел.       Он достал тетрадь, открыл на чистой странице, написал дату: «15.08.99». И ниже: «Первое утро в Усти. Место тихое. Люди говорливые. В доме пахнет чем-то старым, как в музее. Молоко вкусное. Хозяин показался мне сначала сумасшедшим, но теперь думаю — просто сломанным. Надо узнать про ведьму. Интересно, кто это».       Он ещё не знал, что совсем скоро увидит эту «ведьму» собственными глазами. И что увиденное изменит всё.