Усть.

      Ночь была особенной. Ангелина чувствовала это с утра — в слабости, в том, как звенело в ушах, как пересыхали губы. Тело готовилось. Природа звала. И когда луна поднялась над лесом — огромная, жёлтая, с отчётливыми кратерами, похожими на шрамы на лике богини, — она сбросила домашнюю одежду, надела тёмный сарафан, накинула платок на плечи.       Коса за спиной — чёрная, густая, почти до пояса. Без украшений, только нитка красной шерсти на левом запястье, которую она носила не снимая. С неё и началась её сила — с этой нитки, повязанной бабкой-повитухой в момент рождения, чтобы «злые духи не спутали родовую метку».       До озера десять минут быстрым шагом. Но Ангелина не спешила. Она шла мерно, вдыхая лесной воздух — смесь хвои, прелой листвы и сырости. Каждый шаг отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Луна светила сквозь кроны, рисовала на земле причудливые узоры — кружево из теней.       На озере никого. Ангелина знала, что никто не придёт. Местные обходили это место в полнолуние стороной — бабы крестились, мужики отводили взгляд. Только подростки иногда пробирались, чтобы проверить «ведьмину купель», но быстро убегали, потому что вода начинала светиться — странным, болотным светом, который пугал даже смелых.       Светилась. Как и сейчас.       Ангелина подошла к воде, сняла обувь. Босые ступни коснулись мокрого песка — холод обжёг, но приятно. Она шагнула в воду, сначала по щиколотку, потом по колено, потом по пояс. Сарафан намок, прилип к телу, но ей было всё равно. Здесь, на этом озере, она была хозяйкой. Вода слушалась её — расступалась там, где она шла, и смыкалась за её спиной, будто обнимала.       Она встала на середине — вода доходила до груди. Подняла руки к небу, закрыла глаза. Луна светила сквозь веки — красным, тёплым, живым. Губы зашевелились сами: слова древние, на языке, который уже никто не помнил, но который знал её род.

«Сила земли, сила воды, сила неба. Сделайте меня проводником. Пусть через меня течёт. Пусть моё сердце будет открытым. Пусть мои руки лечат. Пусть мои глаза видят правду».

      Вода вокруг неё закрутилась маленьким водоворотом. Рыбки — сонные, ночные — метнулись в стороны. Ивовые ветви зашелестели громче обычного, хотя ветра не было.       Ангелина стояла так долго — минуту, две, десять. Набиралась сил, отдавала тревоги. Это было её место силы. Здесь она могла быть собой — не «русской бабой», не ведьмой, не целительницей. Просто женщиной, которая чувствует мир тоньше других. Которая видит то, что скрыто. Которая может любить — сильнее, глубже, до боли.       Но только если найдёт того, кто достоин.       Когда она открыла глаза, мир выглядел иначе. Цвета стали ярче — зелень травы почти светилась, вода переливалась перламутром. Луна, отражаясь в озере, казалась вторым солнцем — холодным, но живым.       На берег выскочила белка. Маленькая, рыжая, с пушистым хвостом. Обычно зверёк боялся людей, но сейчас подбежала к самой воде, села на задние лапки и уставилась на Ангелину. — Здравствуй, Пушинка, — тихо сказала Ангелина. — Пришла к тёте Ангелине? Ну иди, иди сюда.       Белка не прыгнула в воду — не умела плавать. Но когда Ангелина вышла на берег и села на траву, зверёк взобрался на её колено, потом на плечо. Ткнулся мокрым носиком в щёку, чихнул. — Ах ты моя хорошая, — Ангелина запустила пальцы в рыжую шёрстку, достала из кармана сарафана горсть орехов — всегда носила с собой для Пушинки и её сородичей. — Кушай, кушай. Сегодня ты моя гостья.       Белка взяла орех, повертела в лапках, начала грызть. Ангелина смотрела на неё с нежностью — такой чистой, какая бывает только в моменты, когда никого нет рядом. Никто не видел эту сторону «ведьмы». Никто, кроме леса и его обитателей.       А потом она замерла.       Шаги. За её спиной, в лесу. Кто-то приближался — не спеша, но уверенно. Не зверь — человек. Мужчина. Судя по дыханию — не местный. Местные знали, что в полнолуние к озеру не ходят. «Проклятье», — подумала Ангелина. Руки сами сжались в кулаки. Белка почувствовала её напряжение, взвизгнула и скрылась в ветках.       Она медленно обернулась.       Максим стоял на границе леса и берега. В свете луны его фигура казалась вырезанной из темноты — плечи широкие, ноги крепкие, лицо в тени, но глаза горят карим огнём. Он смотрел на неё. На воду, которая всё ещё светилась. На её мокрый сарафан, облепивший тело. На браслеты и нитки на руках. И не отводил взгляд.       Ангелина вскочила на ноги. Сначала испуг, потом злость. Как он посмел? Это её место, её святая святых, её тайна. Пришёл, уставился, как в цирке. — Вам чего здесь надо? — спросила она ледяным тоном.       Максим сделал шаг вперёд. Один. Второй. Остановился в пяти метрах от неё. — Шёл за звуком, — сказал он негромко. — Что-то тянуло. Не знаю что. Ноги сами принесли. — Ногам надо говорить: «Нет, спасибо, это не моё дело». И уходить. — А если не слушаются?       Ангелина смерила его взглядом. Теперь, когда он стоял ближе, она разглядела шрам — белую полосу, уходящую под волосы. Хирургический. Аккуратный. И поняла: он болен. Чем-то серьёзным, с головой связано. Аневризма? Инсульт? Она не умела ставить диагнозы по внешности, но чутьё подсказывало: опасность не в нём. Опасность — рядом. Или внутри. — Вы кто? — спросила она уже спокойнее. — Новенький. Николаев Максим. Снимаю комнату у Владислава. — А… иноземец. Слышала уже. Иностранец наш деревенский.       Максим усмехнулся — и в этой усмешке не было насмешки, скорее самоирония. — А вы, значит, местная красавица. Та, которую все боятся. — Кто боится, тот пусть боится. Я не гоню никого. Но и в душу не лезу. — В душу я и не собирался. — А что тогда?       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как налившаяся свинцом туча. Максим не знал, что ответить. Правду? Что он увидел свет из леса, пошёл на него, как мотылёк на огонь, и наткнулся на женщину, которая стояла в светящейся воде, и белка ела с её рук орехи, и он вдруг понял, что весь его городской мир — фальшивка? Сказать это — признать, что он не иностранец, а идиот, который вляпался в то, чего не понимает. — Не знаю, — ответил он честно. — Просто… вы красивая. Даже в темноте.       Ангелина не ожидала. Обычно мужики говорили ей комплименты с расчётом — на постель, на помощь, на что-то ещё. Этот сказал просто. Сказал так, будто констатировал факт: вода мокрая, трава зелёная, ты красивая.       Она фыркнула — скорее от растерянности, чем от насмешки. Поправила мокрые волосы, откинула их за спину. Луна высветила её профиль — точеный нос, полные губы, длинные ресницы. И глаза. Глаза, которые сейчас были не зелёными, а почти чёрными. — Спасибо, конечно. Но вы бы шли. Место это — не для посторонних. — Я уйду, — Максим кивнул. — Только спрошу: вы всегда здесь такая… светящаяся?       Ангелина прикусила губу. Ну вот, значит, видел. Всё видел — и свечение воды, и её саму в этом свечении. Врать было бесполезно. — В полнолуние — да, — сказала она коротко. — А теперь идите, Максим.       Он развернулся и пошёл, не оглядываясь. Шаги его в лесу затихли быстро — умел ходить бесшумно, когда хотел. Но Ангелина ещё долго стояла на берегу, глядя ему вслед. Белка не вернулась — испугалась чужого запаха. Вода перестала светиться. Луна ушла за облако. «Почему не прогнала его? — спросила себя Ангелина. — Почему не прикрикнула, не наслала морок? Он же видел. Он теперь пойдёт и расскажет. И будет то же, что всегда: «Ведьма, ведьма, колдовка».       Но что-то подсказывало: не расскажет. Молчит. Как молчал эти дни в деревне. Как молчал, глядя на неё. Как будто умел хранить тайны.       Домой она вернулась под утро. Уже светало, когда она переступила порог, скинула сарафан на пол, рухнула в кровать. Васька-кот прыгнул к ней на грудь, замурлыкал. Она гладила его чёрную шёрстку и думала о карих глазах, которые смотрели на неё без страха и без похоти.       Смотрели так, как смотрят на загадку, которую хотят разгадать. «Ангел, — вспомнила она своё прозвище. — Иностранец. Посмотрим, что из этого выйдет». И уснула — без снов, тяжёлым сном человека, который слишком много сил отдал за ночь.