Усть.

      Прошло две недели. Две недели, за которые Усть только и делала, что судачила. Темы для сплетен умножились в геометрической прогрессии: новенький ходит к Ангелине, и не раз, а почти каждый вечер. Сидят на скамейке, чай пьют, разговаривают. О чём — неизвестно. Слышно только тихие голоса и иногда смех. Именно смех — Ангелина, та самая «русская баба», которая на мужиков смотрела как на пустое место, смеялась. И не хиханьем, а звонко, по-настоящему.       Надежда Эдуардовна Шевченко была в своей стихии. Каждое утро она обходила соседок, делясь новыми «фактами»: — Я вчера своими глазами видела, как он ей цветы нёс. Ромашки опять. Нашёл где-то, хотя ромашки уже отцвели. Значит, специально искал. — Может, любит её? — предполагала Соня Егорова, подперев щёку рукой. — Любит? Да что он о любви знает? Иностранец. Приехал, глазищами своими карими зыркает, шрамом пугает, а она и повелась. — А может, она его приворожила? — шептала Зинаида Петровна, оглядываясь. — У неё же силы есть. — Типун тебе на язык, — крестилась Марья Ивановна. — Не дай бог, услышит.       Сплетни текли, как река Усть — неглубоко, но широко. И всё же никто не решался подойти и спросить прямо. Потому что Ангелина умела одним взглядом заставить замолчать. А Максим — хоть и «иностранец» — начал потихоньку вызывать уважение: молчал, не лез, никому не грубил, а если помогал — помогал по-настоящему.       Владиславу поменял доски в полу, которые прогнили. Старухе Клавдии Петровне дров наколол — целый воз, а она только кряхтела и благодарила. Даже Шепсу, почтальону, помог мешок с газетами дотащить до конторы. И всё это — без просьб, без «потом расплачусь». Сделал и пошёл дальше. — Ты смотри, — говорили мужики в курилке у столовой. — А мы думали, городской, белоручка. Ан нет, работящий. Руки из нужного места растут. — И шрам у него, похоже, не от пьяной драки. Операция, говорят. С головой что-то. — Жалко парня. Молодой ещё.       Деревня постепенно принимала его. Не как своего — этого не случилось бы никогда, может, и не надо. Но как допустимого, нормального, с кем можно поздороваться и перекинуться парой слов.       Ангелина замечала всё. Не только перемены в отношении людей к Максиму — перемены в себе. Она стала чаще улыбаться, стала мягче. Даже с Надеждой Эдуардовной поздоровалась в магазине без обычного холода. Та растерялась, залепетала что-то про погоду, и до вечера ходила ошарашенная.       И вот в один из вечеров, когда Максим пришёл с очередным букетом — на этот раз из кленовых листьев и ягод калины, — Ангелина сказала то, что давно вертелось на языке: — Максим, можно тебя… по-другому называть?       Он поставил букет в вазу — вазу он же и принёс на прошлой неделе, глиняную, самодельную, купленную у местного гончара. Повернулся к ней. — Как хочешь. — Ты для меня… не «Максим». И не «Макс». Это для всех. А я хочу… своё. — Давай.       Она смотрела на него. На руки, которые умели и дрова колоть, и цветы собирать. На глаза, которые никогда не лгали. На губы, которые улыбались ей — именно ей, а не «деревенской ведьме». — Дорогой, — сказала она тихо. — Я буду звать тебя Дорогой.       Максим замер. Слово ударило сильнее, чем он ожидал. Не потому что было пафосным или слащавым. Потому что в его жизни его так никто не называл. Ни мать, которая умерла, когда ему было десять. Ни женщины, с которыми он встречался — а встречались они редко и ненадолго. Никто. — Хорошо, — сказал он, и голос чуть дрогнул. — А я тебя… Ангел. Как и хотел. — Уже называешь. — Привык.       Они сидели в сумерках, глядя на звёзды. Августовское небо было густо усыпано ими — Млечный путь тянулся через всё небо, как дорога, по которой уходят души. Ангелина знала эту легенду. А Максим — нет. Он вырос в городе, где звёзды тонут в свете фонарей, и первый раз увидел настоящий звёздопад здесь, в Усти. — Загадай желание, — сказала Ангелина, когда яркая полоса прочертила небосвод. — Не верю в приметы. — А зря. Желания, загаданные на падающую звезду, сбываются чаще. — Проверим?       Она промолчала. Но закрыла глаза и прошептала что-то — так тихо, что Максим не услышал. Он тоже закрыл глаза, но не загадывал. Он благодарил. За этот вечер, за эту женщину, за то, что в двадцать восемь лет, с больной головой и пустыми руками, он сидит на крыльце дома, который пахнет мятой и мёдом, и чувствует себя… живым. — Ангел, — позвал он. — М? — Можно спросить… ты всегда была такой? Сильной, независимой, ни от кого не зависящей?       Ангелина долго не отвечала. Собиралась с мыслями — видно было, как она перебирает в голове, что сказать, а что оставить при себе. — Не всегда, — ответила наконец. — Было время… Я была глупой девчонкой. Влюбилась в парня из соседней деревни. Думала, он — моя судьба. А он оказался… обычным. Испугался моих глаз, моей силы. Ушёл к другой. Сказал, что я слишком странная, что со мной страшно. — Дурак. — Возможно. Но он сделал мне подарок. Он показал, что я могу быть сильной одна. Что мне не нужен мужчина, который боится темноты. — А я не боюсь.       Ангелина повернулась к нему. В темноте её глаза почти не светились — только чуть-чуть, зеленоватым отблеском, но Максим видел. — Знаю, — сказала она. — Поэтому ты здесь.       Они замолчали. Над лесом ухнула сова — три раза, как считал старый примет. К хорошему, к доброму.