Усть.

      Три дня Ангелина не выходила из дома. Нет, она не пряталась. Она работала — перебирала травы, делала настойки, штопала бельё. Просто не хотела никого видеть. Особенно — его.       Слёз не было. Ангелина не плакала с двенадцати лет, когда умерла мать. Она научилась превращать боль в силу, обиду — в холод. И теперь внутри неё всё остывало, превращаясь в лёд. «Правильно, — говорила она себе, перебирая сушёный зверобой. — Он оказался таким же, как все. Испугался. Усомнился. Сказал «ведьма» и попятился».       Но другая часть её — та, что спала глубоко и просыпалась только в полнолуние — шептала: «Он не испугался тебя. Он испугался за тебя. И за себя. Это разное».       Ангелина затыкала этот голос. Доставала старые фотографии — мать, отец, бабка. Смотрела на их лица, искала в них ответ. Но старые чёрно-белые снимки молчали.       На третий день пошёл дождь. Не ливень, как в сентябрьское ненастье, а мелкий, назойливый, который проникает за шиворот, забирается под одежду, заставляет мёрзнуть даже в тепле. Ангелина сидела у печи, грела руки над огнём, и вдруг услышала шаги.       Кто-то ходил вокруг дома. Медленно, словно боялся напугать. Шаги останавливались у каждого окна, замирали, потом двигались дальше.       Она выглянула в щель между ставнями.       Максим. Промокший до нитки, без куртки, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Он обходил дом и что-то говорил — тихо, почти шёпотом, но она слышала. Ветер доносил обрывки: — …прости… дурак… не хотел… верю…       Она отошла от окна. Зажгла лампадку перед иконой — делала это редко, только когда душа требовала. Постояла, глядя на тёплый огонёк. Потом взяла себя в руки, накинула плащ и вышла.       Максим стоял у калитки. Увидел её — замер. Вода стекала по его лицу, смешиваясь с чем-то ещё — дождь скрывал, плакал он или нет. — Зачем ты здесь? — спросила Ангелина. Голос — камень. — Не могу уйти. — Можешь. Ты сильный. У тебя городская закалка. — Ангел… — Не называй меня так.       Она развернулась, чтобы уйти, но он шагнул вперёд, схватил её за руку — не больно, но крепко. — Подожди. Выслушай. А потом прогони. Навсегда. Но сначала выслушай.       Ангелина остановилась. Не обернулась. — Три минуты, — сказала она.       Максим отпустил её руку, но не отошёл. Говорил быстро, словно боялся, что не успеет: — Я соврал тебе на реке. Я не усомнился в тебе. Я испугался того, что чувствую. Потому что когда я с тобой, я забываю про аневризму. Я забываю, что могу умереть. Я просто живу. И это страшно — быть счастливым, когда знаешь, что счастье могут отнять в любую секунду. В городе я был мёртвым внутри, и меня это устраивало. А здесь я ожил. И я перепугался до чёртиков. И наговорил глупостей. Прости. Пожалуйста. Я больше никогда. Я верю тебе. Верю в тебя. И если ты ведьма — то самая добрая, самая красивая, самая… Самая моя.       Он замолчал. Дождь не прекращался. Ангелина стояла спиной, и Максим не видел её лица. Не видел, как она закусила губу, как боролась с собой, как слёзы — нет, не слёзы, глаза просто вспотели — подступали к глазам. — Твои три минуты, — сказала она наконец. — Истекли.       Она ушла в дом. Закрыла дверь.       Максим остался стоять под дождём. Не уходил. Час, два, три. Начало темнеть. Он промок до костей, зуб на зуб не попадал, но стоял. Как вкопанный.       В доме зажглась лампа. Потом погасла. Потом зажглась снова. Максим слышал шаги — она ходила из угла в угол, явно борясь с собой.       Наконец дверь распахнулась. — Заходи, идиот, — сказала Ангелина. — Простудишься, лечить потом тебя.       Он вошёл. Весь мокрый, дрожащий. Она молча сдёрнула с него рубашку — грубо, не нежно — накинула сухую, затолкала к печи. — Садись. Грейся. — Ты меня простила? — спросил он, не садясь. — Я подумаю, — она отвернулась. — Но если ты ещё раз скажешь при мне слово «ведьма» с таким лицом, я превращу тебя в лягушку. Превращать, конечно, не умею. Но придумаю что-нибудь другое.       Максим улыбнулся. Первый раз за много дней. Сел к печи, протянул руки к огню. — Ты меня согреешь? — спросил тихо. — Сам согреешься.       Она села напротив, положила голову на колени, обхватила руками. Смотрела на него через огонь — его силуэт, его шрам, его глаза, которые смотрели на неё с такой благодарностью, что у неё защемило в груди. — Дорогой, — сказала она совсем тихо. — Ангел. — Не делай так больше. Не уходи в себя. Говори со мной. Даже если больно. Даже если страшно. Я не кусаюсь. Ну, почти. — Обещаю.       Они сидели у печи, пока дрова не прогорели. Дождь стих. За окном замерцали первые звёзды.       В ту ночь он снова остался. Они лежали на кровати — лицом друг к другу, на расстоянии ладони. И смотрели. Долго, молча. И это молчание было громче любых слов. — Я люблю тебя, — сказал Максим. — Я знаю, — ответила Ангелина. — Ты меня?       Она подвинулась ближе. Коснулась губами его щеки. Поцеловала шрам — нежно, как целуют боль, которую нельзя вылечить, но можно разделить. — Догадайся, — прошептала она.

Он догадался.