Усть.

      Виктория ждала подругу у калитки на следующее утро. Не пряталась — стояла открыто, с корзиной грибов в одной руке и с бутылкой домашнего вина в другой. — Мир? — спросила она, когда Ангелина вышла на крыльцо. — Мир, — вздохнула та. — Но ты могла бы и не приходить с выпивкой в девять утра. — А это не выпивка. Это лечение. Для нервов. У тебя, я смотрю, он ночевал?       Ангелина покраснела — впервые за долгое время. Виктория заметила, хмыкнула, но ничего не сказала. Прошла в дом, поставила корзину на стол, вино — в угол. — Рассказывай, — потребовала она, усаживаясь на лавку по-хозяйски. — Нечего рассказывать. Помирились. — И всё? — А что ещё?       Виктория посмотрела на неё долгим, пронзительным взглядом. Подруга была не из тех, кто выдаёт тайны под давлением, но Виктория умела ждать. Она налила чаю — себе и Ангелине — и начала рассказывать новости: — Надежда Эдуардовна вчера чуть не подралась с Зинаидой Петровной. Та сказала, что у неё платье слишком пёстрое, а она — что у Зинаиды муж гуляет. В общем, как обычно. Егорова Соня в город уехала, к родственникам. Сказала, что вернётся через неделю. Шепс почту принёс странную — на адрес Петровых, а там никого нет уже два года. Кто-то пересылает из Казани. Может, ошибка. — Вить, — перебила Ангелина. — Ты не за этим пришла.       Виктория вздохнула. Отставила кружку, сложила руки на столе. — Я пришла сказать, чтобы ты не упустила его. Потому что он хороший. Я в людях разбираюсь, ты знаешь. За полгода работы в столовой я видела всяких. Этот — редкий. Не пьёт, не дерётся, не врёт. Помогает старикам, с Владом ладит, а это, сама знаешь, характер. И он смотрит на тебя не как на забаву. Как на… как на чудо. — Я знаю, — тихо сказала Ангелина. — Тогда чего ты боишься? — Его смерти.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как наковальня. Виктория не нашлась, что ответить. Она знала про аневризму — Максим сам рассказал ей в столовой, когда она спросила про шрам. Рассказал без жалости к себе, как констатировал факт: «Могу умереть во сне. Или за обедом. Врачи говорят, любая нагрузка может спровоцировать разрыв. Но я не собираюсь сидеть взаперти». — Он может прожить долго, — сказала Виктория. — А может — нет. Но если ты оттолкнёшь его из-за страха, ты пожалеешь. И он пожалеет. И я буду вас обоих ненавидеть за глупость.       Ангелина усмехнулась. — Ты всегда знаешь, что сказать. — Потому что я умная. И люблю вас. А теперь давай грибы чистить. И вино откроем. В конце концов, девять утра — ещё не поздно.       Они чистили грибы, пили вино — кисловатое, терпкое, с нотками черёмухи — и разговаривали о пустяках. О том, кто кому должен, кто на ком женится, кто умер и кто родился. Жизнь в Усти текла своим чередом, и ссора Ангелины с Максимом стала лишь очередной страницей в толстом фолианте деревенских событий.       К вечеру Виктория ушла, оставив подругу в одиночестве. Но ненадолго — через час пришёл Максим. С новым букетом — на этот раз из рябины, красной, как пламя. — Ты будешь надо мной смеяться, — сказал он. — Но я хочу тебя кое-куда пригласить. — Куда? — В город. На один день. За продуктами, погулять. Чтобы ты увидела, откуда я родом. И чтобы я купил тебе платье. — Платье? — Ангелина подняла бровь. — Дорогой, ты с ума сошёл. У меня полно платьев. — Я хочу. Ты не носишь ничего яркого. Только тёмное, льняное, скромное. А я хочу увидеть тебя в чём-то красивом. В чём-то, что подчеркнёт твои глаза.       Она хотела отказаться — привычка, защита. Но посмотрела в его карие глаза, в которых не было ничего, кроме нежности, и кивнула. — Хорошо. Поедем. Но если кто-то из наших увидит меня в городском платье, я скажу, что ты меня украл. — Буду вором. С тобой — хоть на эшафот.       Она рассмеялась — звонко, по-настоящему, впервые за эту тяжёлую неделю. И Максим рассмеялся вместе с ней. А Васька, сидевший на печи, посмотрел на них сверху вниз с выражением: «Глупые люди, что с вас взять».