Усть.

      Вернувшись в Усть, они долго сидели на крыльце Ангелиного дома. Октябрь подкрался незаметно — ночи стали холодными, на траве по утрам — иней. Ангелина укуталась в шерстяной платок, Максим накинул ей на плечи свою куртку. — Холодно, — сказала она. — Замёрзнешь. — Со мной ничего не случится. Я закалённый. — Твоя аневризма не любит холода. — Моя аневризма вообще ничего не любит. Но я с ней договорился: до весны не беспокоить.       Ангелина усмехнулась. Не поверила, конечно, но спорить не стала.       Луна уже спряталась за лесом, звёзды горели ярко. Где-то лаяла собака — лениво, без надрыва. В доме Влада горел свет — чудик читал книгу при керосиновой лампе, потому что электричество отключили с восьми вечера, как часто бывало. — Ангел, — сказал Максим негромко. — Я хочу тебя спросить кое о чём. — Спрашивай. — Ты боишься будущего?       Вопрос повис в тишине. Ангелина долго собиралась с мыслями — чувствовала, что это важный разговор, не только о погоде или платьях. О настоящем, о главном. — Я не боюсь того, что будет, — ответила она наконец. — Я боюсь того, что не случится. Что упущу что-то важное, потому что побоюсь шагнуть. Моя бабка говорила: «Сила — это не умение колдовать. Сила — это умение любить, несмотря на страх». — Умная была бабка. — Была. Теперь она на том свете, пьёт там чай с моей матерью и, наверное, смотрит на меня и говорит: «Ангелка, ну когда ты уже перестанешь прятаться за своей силой? Будь просто женщиной. Будь счастливой».       Максим обнял её за плечи, притянул к себе. Она не сопротивлялась — прижалась щекой к его груди, слушала сердце. Стучало ровно, сильно, без сбоев. — Хорошее сердце, — сказала она. — Не хвали. Ещё подумает, что можно расслабиться. — Пусть расслабляется. Я присмотрю.       Они поцеловались впервые. Не случайно, не второпях — осознанно, нежно, долго. Максим целовал осторожно, как будто боялся сделать больно — спрашивал, разрешала, ждал ответа. Ангелина ответила — всем телом, каждым движением губ, каждой дрожью. — Пойдём в дом, — прошептала она. — Ангел… мы не торопились. Мы говорили — сначала по щиколотку, потом… — Время пришло, дорогой. Вода поднялась до груди. И я хочу знать, что там, дальше.       Он взял её за руку, и они вошли в дом. Васька, лежавший на пороге, лениво отодвинулся, давая пройти. Лампа горела на столе, отбрасывая тёплые блики на стены, на иконы, на сухие травы, развешанные под потолком.       Ангелина задернула занавески на окнах — не потому, что стыдилась, а потому, что это было их время, не для чужих глаз. Потом повернулась к Максиму. — Помоги мне снять платье, — сказала она.       Он подошёл, встал за спиной. Руки его дрожали — самую малость, но она чувствовала. Расстегнул пуговицы на спине — медленно, чтобы не порвать ткань. Платье упало на пол, и Ангелина осталась в тонкой сорочке, почти прозрачной в свете лампы. — Ты божественна, — выдохнул Максим. — Не говори глупостей. Я просто женщина. — Просто женщина? — он обошёл её, встал лицом к лицу. Взял за подбородок, поднял голову так, чтобы видеть глаза. — Ты — чудо. Ты — тот самый свет, который я искал. Ты — моя жизнь. Не смей называть себя просто.       Он снял с себя рубашку — грудь, плечи, шрам на голове, который теперь казался не уродством, а частью его, такой же родной, как его глаза. Ангелина провела пальцем по шраму — от виска вверх, в волосы. — Тебе было больно? — Уже нет. — А теперь? — Теперь только хорошо.       Он подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила. Отнёс на кровать — широкую, деревянную, ту самую, на которой спали её родители, дед с бабкой, прадеды. В этом доме помнили столетия, и сейчас эти стены видели, как мужчина и женщина находят друг друга — не только телом, но и душой.       Они любили друг друга не торопясь. Максим был нежным — каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый шёпот: «Ты моя», «Я здесь», «Не бойся». А она не боялась. Отпустила свою силу, свою защиту, свою ведьмовскую броню — осталась просто женщиной, которая чувствует, хочет, отдаёт.       И когда мир схлопнулся до одной точки, до их дыхания, до их сердец, бьющихся в унисон, Ангелина поняла: она пропала. Влюбилась по-настоящему, без остатка, без спасательного круга. — Дорогой, — прошептала она в темноте, уже после, лёжа на его груди. — М? — Я тебя люблю. По-настоящему. Не надо спрашивать, догадываться. Просто знай. — Знаю, Ангел, — он поцеловал её в макушку. — Я всегда знал. С первого взгляда на озере. — С первого взгляда ты испугался. — Это была любовь. Просто она всегда немного похожа на страх. Пока не привыкнешь.       Они заснули под утро, сплетённые, как корни старого дуба. Васька запрыгнул на кровать, устроился в ногах и замурлыкал — так громко, что, казалось, всё небо должно было слышать.       Но небо молчало. Оно просто светило звёздами, как всегда, и ждало.