Усть.

      После той ночи всё изменилось — и ничего не изменилось. Ангелина по-прежнему вставала в пять утра, заваривала чай, ухаживала за скотиной. Максим помогал Владу по хозяйству, ходил на озеро, писал в своей тетради. Но между ними появилась новая лёгкость — не та, что от отсутствия проблем, а та, что от уверенности: мы вместе, мы справимся.       Однако деревня есть деревня. Надежда Эдуардовна Шевченко, которая уже месяц вела досье на «Иностранца и Ведьму», наконец получила неопровержимые доказательства: Максим ночует у Ангелины. И не раз, а систематически.       Утром, встретив у колодца Зинаиду Петровну, она выпалила: — Я тебе говорю, они живут вместе! Как муж и жена! А не венчаны, не расписаны — срам! — Может, поженятся ещё, — робко возразила Зинаида Петровна. — Поженятся? Да кто на ней женится-то? Ведьма она. Он, видать, привороженный. Надо батюшке сказать, чтобы окропил дом святой водой. — Так батюшка у нас в соседнем селе, он и так её знает. И не окропит, потому что она ему сама помогает — травами, настоями. У него жена больная.       Надежда Эдуардовна поджала губы — аргумент был сильным. Но не сдалась. — Значит, надо участковому сообщить. Пусть проверит, не скрывается ли он, этот Николаев, от закона. Иностранец, шрам, нигде не работает — что за человек?       Участковый в Усти был свой — дядя Миша, мужик простой, который в дела не лез, пока не попросят. Он знал Ангелину с детства, уважал, и на жалобы Шевченко только отмахивался: «Надежда Эдуардовна, вам бы книги писать, а не мужикам под юбки заглядывать».       Слухи, однако, ползли. Дошли до Ангелиной матери — а мать у неё была, сестра родной мамки, но жила в другом районе, с новым мужем, и связь они поддерживали слабую. Пришло письмо: «Доча, что про тебя говорят? Правда ли, что связалась с каким-то проходимцем? Одумайся».       Ангелина письмо прочитала, поморщилась и бросила в печь. Не ответила.       Максим узнал о слухах от Виктории. Та пришла в столовую расстроенная — её подругу обливали грязью, а она ничего не могла сделать. — Ты бы женился на ней, — сказала Виктория, подавая ему тарелку супа. — И все бы успокоились. — Она не пойдёт за меня, пока не убедится, что я надолго, — ответил Максим. — А я не могу ей обещать надолго, когда сам не знаю. — Глупый ты, Максим Николаевич. Никто не знает, надолго ли он. А жить-то сейчас надо.       Он задумался. Ел суп механически, не чувствуя вкуса. В голове вертелось: кольцо? Предложение? Он никогда не делал этого — ни одной женщине. И боялся, что сделает неправильно, не так, как она заслуживает.       Но сама Ангелина, казалось, не замечала сплетен. Или замечала, но не придавала значения. Она была выше этого — выше деревенских пересудов, выше злых языков. Её сила питалась не одобрением толпы, а лесом, водой, луной. И мужчиной, который спал рядом. — Дорогой, — сказала она однажды вечером, глядя, как он чинит её любимую лейку. — А тебе не надоело? — Что? — Жить в Усти. Со мной. Без города, без удобств, без интернета и телевизора почти.       Максим отложил лейку, вытер руки о тряпку. — Ты знаешь, что я смотрел на днях? Я нашёл у Влада старую карту. Звёздного неба. Он положил её под стекло на столе, и я разглядывал созвездия. В городе я их не видел. А здесь они — как друзья. И каждый вечер я выхожу на крыльцо, смотрю на небо и думаю: «Вот она, настоящая жизнь». Без шума, без спешки. С тобой. Мне не надоело. Мне страшно, что когда-нибудь это кончится.       Ангелина подошла, села рядом, взяла его руки в свои. Такие разные — его, в мозолях после работы, и её, с длинными ногтями и браслетами. — Ничего не кончается, — сказала она. — Всё просто переходит в другое. Как вода в пар, как пар в облака, как облака в дождь. Мы с тобой — тоже такой круг. Не бойся. — Когда ты так говоришь, я верю. — И правильно делаешь. Я не вру. Помнишь?       Он кивнул. И в тот вечер, когда она засыпала у него на плече, он смотрел на её ресницы, на родинку над губой, на чёрные волосы, разметавшиеся по подушке, и думал только об одном: как сделать её счастливой. По-настоящему. Навсегда. Насколько это возможно в этом мире.