чужие вещи

      Нас в этом городе двое Четверо, если считать отраженья Зеркало лужа плохое — Делает хуже любое движенье

***

      После Нового года мы периодически стали зависать у меня — я видел, что Вите нравилась наша квартира. Иногда я уходил из комнаты, а возвращаясь замечал, как он украдкой рассматривает вещи, фотографии на стенах, мои грамоты, Ксюхины приблуды для художки. И лицо у него было то отстраненно-грустное, то с легкой улыбкой. Он никогда не спрашивал, кто эти люди на фото, когда они были сделаны или почему на стене в гостиной висит шашка, а на полках несколько изданий Ветхого завета. А я в свою очередь никогда не стремился рассказывать, если диалог уже не заходил на какую-то тему.       Наш дом всегда был наполнен вещами и часто — людьми. Иногда я чувствовал, как эти вещи и люди на меня давят, и сбегал к Вите, в его пустоватую съемную квартиру.       Ребятам о ситуации с матерью он так и не набрался смелости рассказать лично. Говорил, что чувствует себя глупо из-за того, что так долго скрывал и чем дольше это происходило, тем меньше слов он мог подобрать и я вызвался сделать это сам, мол, он мне проболтался случайно.       Вике, по понятным причинам, рассказывать было не нужно — с Витей они дружили много лет и его мать она еще застала. А вот разговор с Наташей и Костиком я на себя взял. Мы вместе шли после пар сумеречным январским вечером. Витя тогда задержала по делам студсовета, а мне нужно было вечером ехать на репетицию и я подумал, что это идеальные условия — мы только втроем, время ограничено и я в любой момент смогу слиться, если двойняшки начнут слишком уж допытываться.        Под ногами скрипел мокрый снег, окна магазинов еще светились новогодними украшениями. Спустя пару кварталов от универа студентов и знакомых ушей вокруг почти не стало и я, закурив, сказал:              — Витя один живет. Только никому не говорите.              Костик присвистнул, Наташа спросила:       — А что в этом такого? Круто же. Понятно, почему у него хата свободна всегда.       — Да не, вы не поняли. Он совсем один, несколько лет уже.       Наташа замолчала, задумавшись. Следующим голос подал Костик:       — Ему ж восемнадцати еще нет. Единственный из нас даже энергетик себе купить не может.       Мы дошли до сквера, я натянул на руки перчатку и широким движением скинул снег с лавочки. Наташа уселась на чистое пространство, а мы с Костиком — на спинку по бокам от нее.       — А деньги он где берет?       Наташу вопрос финансов волновал всегда и по моему мнению дорога ей была не в менеджмент, а на бухучет.        — Ну-у. Степуха, летом работал. К концу семестра тоже собирается работу найти. За квартиру мать присылает.       — И что, они совсем не общаются?       — Вроде как нет. Вроде как она куда-то свинтила два года назад.       — Н-да.       Мы просидели в этом сквере, пока снег снова не начал валить крупными хлопьями, а мне уже пора было бежать на репетицию. Ребят я попросил Витю обо всем этом не расспрашивать, если он сам не заговорит и отношения к нему не менять — жалости он не хотел. Но они в итоге отнеслись к истории с пониманием и даже больше расслабились, когда мы все тусовались у Вити на квартире. К концу семестра полупустые полки в ванной пополнились умывалками и кремами из дорожного набора Наташи, Костян притащил свои тапки и складывал пустые пачки от ричмонда в башенку на балконе.        Но моих вещей у него в квартире скопилось больше всего.  Узнав, что взрослых тут не бывает, я стал все чаще оставаться у него на ночь в дни, когда мне не нужно было по своим делам возвращаться в центр или ехать в другие районы. Таких дней было от силы один в неделю, а иногда и в две, но в них Витя уже с утра знал, что после пар мы идем закупаться едой. Я покупал продукты, он готовил что-то вкусное, потом смотрели фильмы — отличные были деньки.        Я продолжал спать в его кровати, иногда в его вещах. Гостиной пользовались только девочки, когда оставались на ночь, а сам Витя находится там не любит. Как-то он рассказал, что они с матерью прожили в этой квартире около года до того, как она уехала и год этот был напряженным. Он почти все время проводил в своей комнате, она, когда была не на работе, — в гостиной, а кухня была нейтральной зоной, которую оба старались посещать по очереди, не пересекаясь. Причин таких натянутых отношений он не называл.        А мне у него нравилось — я мог прогулять первую пару, не переживая, что родители будут ругать, мог курить прямо в его комнате, высунувшись в окно и скидывая пепел на огромный козырек под домом. Мог брать его заношенные рубашки, все равно они были безразмерные.       Несмотря на свою ситуацию, Витя был ужасно щедрым человеком. Иногда мне казалось, что даже в ущерб себе. Его одежду носил не только я — Вика могла уйти в его свитере или ветровке, если оделась не по погоде. В универе на обед он часто притаскивал выпечку, которую делил на всю компанию, хотя сам бы мог есть ее несколько дней. Он давал пользоваться своими наушниками и канцелярией, позволял оставаться на ночь почти в любой день. Единственное, чем он никогда не делился — картошкой фри. Картошка в целом была его любимой едой, но за фритюрные палочки из Мака он мог мать продать (а может и продал, да нам не сказал).        В последнюю неделю сессии мы только и питались, что Макдональдсом — экзамены и курсовые ударили так, что времени на готовку не было совсем. Впятером мы сидели у Вити на кухне и, умирая от духоты, пытались запомнить весь пройденный за год материал, прогоняя друг друга по билетам. Головы кружились у всех, Костик каждые пятнадцать минут убегал курить, а мне просто хотелось закончить это все, уехать на дачу и пить там холодное пиво, опустив ноги в пруд.        В какой-то момент Витя встал и, не сказав ни слова, ушел с кухни. Поначалу никто не обратил на это внимание, но когда в ванной зашумела вода, все подняли головы и посмотрели друг на друга.       — Пойду проверю.               Двойняшки кивнули и вернулись к записям, а Вика задержала на мне взгляд, но тогда я не обратил на это внимания.               В коридоре было приятно, немного прохладней и свежее — туда не заходило солнце, но со всех комнат проходил сквозняк. Из ванной доносился шум воды, дверь не была закрыта плотно и в небольшой щелке темнело нутро комнаты. Я подошел и постучал, но ответа не услышал и спустя полминуты решил зайти.       Света в ванной не было, а вот Витя был — лежал спиной на дне прямо в одежде и вода уже касалась его лица, направленного в потолок. Я оглянулся, не зная, что сказать и за что зацепиться взглядом, кроме него: его мокрого лица, вздувшейся под водой футболке и шортах, прилипших к тощим бледным бедрам.        — Эм-м… Позвать Вику?       Я вообще тогда не знал, как реагировать. С виду ему не было плохо, просто дурью маялся, но мы же даже не пили. Может, перегрелся...       — Не надо.       Витя так и продолжал лежать в ванной, вода все набиралась, а он все продолжал смотреть в потолок. Время шло, с кухни не доносилось звуков и я понял, что если проторчу тут еще несколько минут, то кто-нибудь придет нас проведать, а этого мне почему-то не хотелось.       Я вышел из ванной, кинул ребятам на кухню какое-то объяснение, вроде того, что Витя умывается, а сам пошел к нему в комнату. Кажется, где-то я видел маленькие свечи. Пришлось пошариться на его столе и полках, перебрать кучу бумажек и блокнотов. Внутренние ящики стола на одну половину были заполнены мусором, на другую — всяким чуть более полезным хламом. Свечи в итоге нашлись на книжной полке у него над кроватью, а вот за зажигалкой пришлось все же пойти на кухню и тут же сбежать от вопросительных взглядов.        Зайдя в ванную, я прикрыл за собой дверь и расставил кружочки свечек на стиралку и раковину. Вода уже не шумела, ванна почти полностью набралась и Витя сидел в ней, медленно водя руками по поверхности, рукава футболки колыхались вслед за его движениями.  Я немного постоял, глядя на это, и сел на стиралку. Ноги не касались пола, на кафельных стенах мерцали отсветы от огня, вода под Витиными пальцами издавала тихий плеск и я почему-то почувствовал себя ребенком — не в хорошем плане, как ностальгия, а будто я ничего не могу сделать.       — Ты чего?       Вместо ответа Витя вновь погрузился в воду, уже с головой. Я смотрел на пузырики, поднимающиеся от его губ, на торчащие из воды коленки. Когда вода в легких закончилась, Витя поднялся, убрал с лица прилипшие волосы и ответил:       — Не знаю. Кажется, я все завалю.       — Ты из-за сессии так паришься? Перегрелся чтоль?       Я в шутку потянул руку к его лбу, а тот оказался ледяным. Вся вода в ванной была ледяной и я только сейчас заметил, что губы у Вити посинели и дрожат. Я подумал, что делать, и остановился на решении включить горячую воду. Витя рассмеялся.       — Кирьянова меня завалит.       — Да Кирьянова тебя обожает. Иди вперед всех, пока ее кто-нибудь из себя не вывел, и точно получишь зачет.       Мы просидели в ванной, болтая, еще с полчаса. Вика стучала в дверь и спрашивала, все ли нормально, и мы хором ответили, что да, а потом вместе рассмеялись, когда она кинула какие-то оскорбление в дверь и ушла обратно на кухню.        Залезая в воду Витя не подумал о том, как будет выходить во всем мокром — одежды в ванной не было, полотенца сушились на балконе, пришлось мне ему все это приносить. Солнце за это время ушло чуть за дом на другой стороне дороге, сквозняк наконец занялся своим делом и в квартире стало посвежее. Во второй раз я шарился в витиной комнате уже по шкафам — среди летних вещей, сложенных стопками (почему у него в рабочем столе был бардак, а в шкафу порядок, я так и не понял), выбрал обрезанные до шорт джинсы и свою футболку, которую оставил пару недель назад. В белье не полез.       Ребятам Витя тогда сказал, что перегрелся и ушел в ванную остудиться, а я старался не улыбаться от еще одной тайны, которую он доверил только мне, пусть его тайной и был какой-то странный психоз.       Экзамены в итоге все из нас сдали хорошо, даже я, у которого было ноль автоматов из-за пропуска. По этому поводу мы устроили грандиозную пьянку — последнюю встречу всей компанией за лето, после которой не виделись еще два с половиной месяца.