fyolai nsfw «to-do» list

Языки любви - то, что Николай изучает и за чем наблюдает уже больше месяца. Стоило какой-то глупой статье попасться ему на глаза в социальной сети - и никак она его не может отпустить. Написано: важно знать, как ваш партнёр принимает любовь. Подарки, слова, прикосновения, поступки… Обязательно должно быть что-то, что превосходит другое. И узнать, что для себя выделяет Фёдор - задачка под звёздочкой. На прямой вопрос Достоевский отвечает так же просто - «ты». Не устраивает абсолютно. Только больше интереса просыпается, явно ведь что-то есть. Надо просто подумать. — Мм, Федь! Может… — Нет, мне нравится абсолютно всё. — Не бывает! — Николай тяжело вздыхает, развалившись на кровати в траурной позе. Двигает подушку себе поближе, утыкается в неё щекой и задумчиво смотрит в стену, — Ну вот слова, например. Вдумайся! Я-тебя-люблю. Ну? — И я тебя. — Нет, скажи - нравится? — Гоголь приподнимается на локтях, ожидая долгожданной реакции. — Нравится. — Значит оставляем слова? — Блеск в глазах Коли такой яркий, что, кажется, вот-вот и заменит собой последние лучи закатного солнца из окна. Нашли, наконец, это самое заветное. Но как-то и обидно одновременно: получается, что другое не нужно? Подарки, действия… — Нет. Мы всё оставляем, — Достоевский устало потирает глаза, отвернувшись от монитора. Поработать сегодня толком не выйдет, по крайней мере, пока душенька его замечательного не встретит своё спокойствие, — Коль… — Что? — Полностью обречённый вздох. Нет этой золотой середины, но, вероятно, и сам Николай подходит не с той стороны. Он с задумчивым прищуром косится на Фёдора, разглядывает его, будто пытается найти нечто глубоко скрытое. — Какой в этом смысл? Мне нравятся твои подарки, слова, внимание, прикосновения… — Компромисс! — Резкий хлопок в ладони, из-за чего Достоевский едва заметно вздрагивает, — Нам нужен компромисс. Я хочу знать, что тебе приятнее всего, а ты говоришь - всё? Фёдор кивает, не реагирует даже на то, как его притягивают к себе ближе прямо так, на рабочем стуле. Колёсики бесшумно скользят по мягкому ковру и вот он уже видит лицо Николая прямо перед своим. Довольное, с улыбкой, хитренькое и что-то уже выдумавшее. Достоевский чуть наклоняет голову вбок в немом вопросе и в ожидании рассказа. Видно ведь, что собственные слова совсем ни на что не повлияют, а предложение Гоголя неприятным быть попросту не может. — Совместим! — Ладони Николая мягко похлопывают Фёдора по бёдрам, пока тот выглядит всё более задумчивым. Или запутанным. Впервые ему настолько не хватает контекста, — Завтра. У тебя ведь выходной? Вот, будет свидание. — М? Нужно как-то одеться или… — Нет! Только подготовиться, будем дома,— Гоголь подмигивает, тянется ближе, оставляя короткий поцелуй в уголке губ. Кажется, он совершенно забыл упомянуть, что все эти мучения и терзания разума простым вопросом были только ради того, чтобы провернуть необычную романтику. Нет, поначалу, конечно, всё ещё был интерес. Но за месяц он перерос во что-то большее: желание удивить, угодить, выдумать что-то такое, чего Достоевский и сам не ожидает. Или от себя, или от Коли. И такой вариант успешно найден.

***

«Подготовиться» и с уст Гоголя может значить что угодно, и вряд ли в контексте прошлого разговора может подразумевать что-то помимо прозрачного намёка на телесное: остаются дома, никаких ресторанов, кино или прогулки. И без дополнительных слов ясно, к чему всё идёт. Разве что к вопросу о том, как и кто принимает любовь это мало можно отнести. Фёдор любит сюрпризы, любит то, как Коля умеет удивлять на ровном месте. Но порой от них становится не только трепетно, но и смущающе-странно. Как и от полного отсутствия планов. Потому что Достоевский рассчитывал проснуться, увидеть рядом с собой сонного Николая, который смотрит свои интересные сны в среднем до одиннадцати часов утра в выходные. Сделать кофе, дождаться завтрака. И всё рушится сразу после пункта с пробуждением. Постель рядом пуста. Простыни чуть помяты, прохладные - значит, что покинуты давно. — Коль?… — Собственный сонный голос звучит чуть хрипло, тише обычного. Достоевский приподнимается, потирает глаза и щурится от ярких солнечных лучей. — Секунду! — Звучит из соседней комнаты, вернее - из коридора. Входная дверь глухо захлопывается, что-то шуршит в упаковке, заставляя Фёдора уже с искренним любопытством заглянуть в происходящее за стенами спальни. Николай появляется в комнате так же быстро: с довольной улыбкой, большим букетом цветов в руках, стебли которых изящно перевязаны красивой, плотной, будто шёлковой светлой лентой. Алые георгины и белые лилии - замечательный акцент. На одном из первых свиданий Гоголь упоминал, что два этих цвета выглядят замечательно вместе: как кровь на светлой коже. Стоит опустить, насколько сильно это сравнение понравилось Достоевскому, потому что уже тогда он периодически нетерпеливо ёрзал на мягком диванчике в ресторане, сжимал бёдра плотнее, закинув ногу на ногу. Невозможно ведь усидеть спокойно и дождаться логичного продолжения вечера, когда всё время красивый взгляд разноцветных глаз направлен ровно на тебя, подмечает каждый вздох, а руки этого воздыхателя заботливо придерживают за талию ради «помощи» с любым действием. — Как ты вовремя проснулся, — Коля усаживается рядом на постель, тянет к себе за удивительно мягким, медленным и невозможно коротким поцелуем, вручая букет, — И как раз нужен мне сонным. Как чудесно, правда? — М? Толком налюбоваться цветами не позволяют. Аккуратные прикосновения приходятся на тёплые после сна бёдра, ладони гладят не настойчиво и мягко, что Фёдор расслабляется только сильнее. Выглядит всё обычным и романтичным утром, где последует вкусный завтрак, возможно, озвучат дальнейшие планы на обещанное свидание… Но что-то не так. Действия могут быть самыми нежными на свете, букет самым красивым, и Коля - внезапно - спокойным. Но взгляд у него сосредоточенный, внимательный и наблюдающий. За реакцией или в ожидании продолжения - вопрос хороший. Но верно подметил: Фёдор всё ещё сонный. И кому, если не Николаю известно, что в таком состоянии активных действий от него ждать - себе дороже. Можно потерять в надеждах весь день. — Как спалось? — Внезапный вопрос и вовсе вынуждает напрячься. Сесть в более прямую позу, отложить цветы и глянуть на Николая с подозрением. Но пока без лишних комментариев, — Ничего не снилось? — А должно было? — Достоевский косится на полупустой стакан с когда-то холодным лимонадом у постели. Его вчера заботливо принёс Коля перед сном. Сам. Хотя обычно вредность идёт первее него. Может, был какой великий план ночью и лимонад не совсем обычный? — Ответь, — Гоголь мягко сжимает худое бедро, возвращая внимание себе. Действия такие же заботливые, разве что интонация секундно мелькает требовательная. Настолько, что Фёдор скептично приподнимает брови и хмыкает. — Не снилось. Спалось хорошо. — Молодец, — Ладони ложатся на талию, гладят по ткани домашней футболки, и теперь уже Фёдор решает вовсе не думать. Бывает. Настроение у его Коленьки меняется порой в самое неожиданное, и если с этого начался день аж с самого утра - не попишешь. Легче плыть по течению эти двадцать четыре часа и разбираться в процессе. Так даже приятнее. Но в голове у Коли всё куда более понятно и последовательно. Подарок - цветы, внимание - милый вопрос про сон, действия вот-вот начнутся, прикосновения уже есть, слова… Слова можно вписать в процессе - меньшее из проблем. Помощь Николай лаконично относит в пару к действиям. Одно другому не мешает. Кажется, что существует ещё «одобрение», но этот пункт встречается редко и не в каждом варианте. На всякий случай уже похвалил. Но можно и ещё раз, чуть позже. — Так… — Тяжелый вздох заставляет поднять глаза на лицо Фёдора, заметить лёгкий румянец на его щеках, то, что поза у него теперь более растерянная. Достоевский упирается ладонями в одеяло под собой, немного отодвигается назад и бросает короткий взгляд на букет, — Мы будем что-то… Ты там свидание хотел. Хватает секунды, чтобы понять, в чём дело. И из-за этого тихий смешок вырывается сам собой. Ну слишком забавно выходит. Ещё с пять минут назад уверенный и слегка вредный Достоевский теперь сидит, откинувшись на спинку кровати, сводит бёдра, недовольно поглядывает. То ли в ожидании, то ли с непониманием. Николай заметно увлёкся с прикосновениями, пока думал об этих проклятых языках любви - не сказать, что это не входило в планы. Наоборот. Просто в чуть более поздние. И тело своего любимейшего парня Гоголь знает слишком хорошо. Настолько, что обычные поглаживания случайно переросли в настойчивые, а ладони оказались под одеждой. — Да. Оно уже началось, — Николай резко тянет худые бёдра на себя, чтобы Фёдор улёгся ровно на подушки. Приятно прохладные, мягкие, слегка помятые после недавнего сна. Наклоняется за коротким поцелуем - и всё ещё его ужасно недостаточно. Отчего Гоголь так тянет всё утро, замедляется на каждом знакомом действии - наконец складывается в целостную картинку. Забавную, учитывая, что Фёдор бы отнёс это к одной только тактильности из всего этого замкнутого списка, но куда лучше промолчать. Новый виток рассуждений - последнее, чего хочется сейчас, — Не против сегодня помягче? И контроль полностью у меня. Вопросу Достоевский искренне удивляется. Как и его серьезности, потому что Николай отстраняется, смотрит в ожидании, даже складывает ладони на собственные бёдра и не двигается с места. Значит, что и впрямь не шутит. Но когда две эти вещи звучали в одном предложении - Фёдор, пожалуй, даже не вспомнит. Из интереса, устойчивого удивления, может из-за неожиданности, но он кивает. И знакомо жуткая, невозможно красивая улыбка вновь появляется на лице Николая. Кажется, что не одни цветы войдут в раздел «подарки». Касания Гоголя медленные, плавные и слишком внимательные. Непривычно внимательные. Пальцы поглаживают внутреннюю часть бёдер, талию, грудь. Не задирают футболку, не сжимают до синяков, из-за чего обычно стоны слетают с губ, не тянутся к шее. Настолько аккуратно, что Достоевский успевает спокойно вздохнуть, слабо прикусить губу, когда Коля стягивает с него нижнее бельё. И хочется лениво тянуться, самому приподнять футболку, открывая часть тела. Ту, которую Гоголь особенно любит в этой позе. Настолько, что Достоевский порой и сам напрягается в процессе, чтобы его было проще подхватить за поясницу и кончить на низ живота. Неосознанно, но согнутые в коленях ноги мелко подрагивают, чтоб прижаться поближе к Коле. Настолько его мягкие касания ощущаются везде, на всём теле и разом, что их будто и недостаточно. Тем более, когда яркие картинки недавней совместной ночи так отчётливо всплывают в мыслях именно сейчас. Либо Фёдор отвратительно привык к грубости, либо… — Феденька, я ведь почти ничего ещё и не сделал, — Можно почти поверить, что интонация заботливая. Если бы не эта хитрая нотка, вынуждающая раскрыть глаза и увидеть самодовольную улыбку, — Так нравится осторожность в постели? Или у кого-то фантазия всё таки тоже неплохая? М? Достоевский едва заметно хмурится, но отвечать никак не планирует. Пока что. Потому что всё равно бы не получилось - Николай прав во всём. Особенно сложно, когда он устраивается между бёдер, проходится по ним влажными поцелуями, ведёт кончиком языка по внутренней части, легонько прикусывает светлую кожу. И взгляда не отвести. Фёдор так же мягко, подстать чужим действиям, кладёт ладонь в светлые волосы. Пропускает пряди между пальцев, поглаживает, и… Готов ёрзать на месте с понятным требованием, потому что Коля, блять, улыбается. Невинно и слишком любовно, что хочется его подтолкнуть, заставить самого лечь на спину, усесться сверху и опуститься на всю длину его члена. Он ведь тоже так любит, особенно, если ему прикрывать рот и приподниматься чаще, быстрее. — Коля, не медли, — Привычно приказной тон, который случайно пропускает уже Достоевский. Никогда не замечал за собой забывчивости, тем более, когда дело касается правил. Но от него вновь отстраняются, и поцелуй, оставшийся горячим следом на колене, ощущается последним, — Мм… Просто чуть быстрее. Не помогает и попытка исправить всё сладеньким, мягким тоном. Гоголь всё ещё остаётся слишком далеко, что Фёдор недовольно вздыхает и приподнимается на локтях. — Не волнуйся, я из-за другого, — Снова тихий смех, из-за которого, кажется, Достоевский вскоре и впрямь поверит, что его ведёт в этой жизни какая-то божественная сила. Потому что сдержаться и не отодвинуть подальше все, бесспорно, заманчивые планы, не воплотить собственные, резко появившиеся фантазии - сложно. Не описать насколько. И периодически самоуверенные смешки от Николая не помогают терпению от слова совсем, — Не расскажешь, что для тебя самый лучший подарок? — Абсолютно всё, — Фёдор не уделяет мысли и секунды. А вот Коля смотрит уже скептично, что так и читается во взгляде: «даже если принесу тех золотых рыбок из магазина под домом или кактус вместо алых пионов?», — Почти всё. Букеты, рестор.. Мм-м.. Достоевский откидывает голову назад и впервые тяжело, протяжно вздыхает. Ладонь Николая так хорошо и так неожиданно оказывается на члене, медленно водит вверх-вниз, большой палец мягко проходится по головке, и Фёдор прикусывает губу сильнее, нехотя раскрывая глаза. Всё потому что шуршание на фоне невозможно отвлекает, а Гоголь что-то хочет от подаренного букета и свободной рукой держит эту симпатичную ленточку на упаковке. — Продолжай. — Всё, что ты придумываешь. Любая твоя идея мне нравится, если она не переходит за грани, — Фёдор чуть шире разводит ноги, между которых до этого так удобно был зажат Николай. И лучше бы оставался в том же положении, потому что сейчас Достоевскому ужасно не хватает ощущения близости к себе. Как никогда, и это почти невозможно. Невозможно лежать смирно, ждать, терпеть. И всё от одной только медлительности и неясного желания нежностей. — А у нас появились конкретные «грани»? — Коля хмыкает, на несколько минут возвращая всё своё внимание Фёдору. Невозможно отказать, когда твой обычно терпеливый партнёр начинает едва заметно ёрзать от минимальных прикосновений. — Нет. Ты и сам понимаешь, о чём я. Шорох крафтовой упаковки прекращается и прохладная лента опускается на открытую часть живота, вынуждая мелко вздрогнуть. Как и скрип кровати, который за сегодня ни разу ещё не привёл к удовлетворяющему результату. Достоевский в тот же момент перехватывает запястье Николая, не позволяя отстраниться от себя снова. — В этот раз я тоже не просто так, — Гоголь наклоняется, так, чтобы Фёдор вновь полностью опустился на подушки. Снова нестерпимо медленно целует шею, плечо, спускается к груди. Точнее, к ужасно ненужной сейчас футболке на ней. Невесомо касается губами сосков через ткань, задерживается на них, тяжело выдыхает - и Фёдор почти готов просить. Вряд ли хоть когда-то это скажет прямо, хотя бы признает, что Коля был на грани с моментом, чтобы услышать заветное «пожалуйста». Этого он явно пытался добиться, когда тянул за волосы во всех позах, входил глубже, останавливался и дразнил. Делал всё, но кроме ухмылки и довольного взгляда не получал ничего за несколько лет отношений. Чтобы сейчас Достоевский с нескрываемой просьбой смотрел из-под прикрытых век прямо в глаза. Возможно, что божественная сила всё таки на стороне Гоголя. Потому что каким чудом он не посылает сейчас подальше все собственные планы - неизвестно. Только замедляется на секунду, тянется к смазке на полке и тихо вздыхает. Сегодня однозначно хочется наблюдать за Фёдором. — Дашь ручки? — Коля наклоняет голову вбок, строит глазки, будто просьба звучит в самый бытовой момент жизни. И в любой другой раз Достоевский бы уже давно явил свету свою природную вредность, но сейчас без единого вопроса тянет ладони, как того и просят. Николай ловко обхватывает их, аккуратно накручивает мягкую ленту вокруг запястий и завязывает милый бантик, — Переворачивать не буду. Ты очень красивый. Мучать и излишне тянуть с прелюдиями не хочется, тем более, что на Фёдора мягкие действия оказывают, видимо, довольно интересный эффект. От самого частого комплимента, который звучит чуть ли не каждый день, сейчас он неровно дышит и послушно оставляет связанные руки на животе. Не тянется коснуться себя, не тянется к Коле, спокойно выжидает, пока он давит смазку на ладонь и сам разводит бёдра, чуть приподнявшись, чтобы Гоголь смог обхватить под поясницу. — Мм-м, Коль… — Два пальца сразу, всё равно слишком медленно и слишком приятно. Настолько, что Фёдор почти сразу двигается пониже, и хочется сделать так же снова, выбрав темп побыстрее, но рука, охватившая талию вокруг, сжимает сильнее. Николай крепко удерживает в одном положении, что уже проходится по граням любимых предпочтений Достоевского. Потому что его практически поддерживают на весу и в удобной только для себя позе. — Да? — Искренне - Гоголь очень уж пытается подавить довольную улыбку. Выходит отвратительно, потому что и Фёдор выглядит, действительно, слишком хорошо. Поворачивает голову вбок, утыкается щекой в подушку, кусает губы и тяжело дышит. Ужасно, наверное, было бы ему сейчас сказать, что и Коле недостаточно одних пальцев. Что в такого Достоевского войти хочется поглубже, слушать влажные звуки и шлепки кожи о кожу, то, как стоны становятся громче и как их тяжело сдерживать. — Быстрее, — От требовательного тона практически ничего не остаётся. Лёгкий осадок, на который Николай радушно закроет глаза и послушно со своей стороны ускорит движения. Ладонь на талии сжимается до тех самых знакомых покраснений на коже. Пальцы входят глубже, в одном темпе, и Гоголь шумно вздыхает, ощущая, как сильно вокруг них сжимаются. Тихие стоны, на откровенное удивление самого Фёдора, сменяются на пару всхлипов. Потому что мягкие толчки пальцев приятно совмещаются с грубой хваткой под спиной, а бедром Достоевский чувствует вставший член Николая. И до него невероятно сильно хочется дотронуться. И, на свое же будущее счастье, Фёдор не успевает сказать, насколько сильно ему нравится и размер у своего парня, и то, как он хорошо ощущается внутри, потому что его чуть поворачивают вбок. Вероятно, сам Коля просто захотел сесть удобнее, но положение оказалось куда интереснее прошлого. Протяжный, несдержанный стон звучит сразу. Инстинктивно Достоевский дёргает рукой, чтобы прикусить ладонь по привычке, но ощущает только сильное натяжение ленты на запястьях. А пальцы внутри начинают двигаться грубее, проходясь по одной и той же точке. Бёдра ощутимо дрожат, держать их так же просто не получается. Фёдор медленно сводит ноги, кусает губы почти до крови, чтобы не срываться на откровенно позорные и громкие стоны. Слишком много всего совмещается вместе, чтобы оставаться привычно сдержанным: руки Николая, его движения, возбуждение, то, что Достоевского всё ещё держат на весу и что входят в него только пальцами. То, как сильно лента сдавливает запястья, что на них наверняка останется след до следующего дня. — Мм, блять, Федя, — Низкий голос Коли, то, как секундно его ладонь на талии впивается в кожу - вынуждает высоко простонать и приоткрыть глаза, глядя в ответ, — Поможешь мне? Достоевский кивает и снова чувствует тёплые простыни под собой. Разводит бёдра, позволив Николаю уместиться плотно между ними и смотрит, как он снимает с себя нижнее бельё. Гоголь тянет за туго завязанную ленту, чтобы Фёдор опустил руки пониже и сдавленно стонет, стоит холодным ладоням, от которых явно отошла кровь, коснуться. Достоевский сжимает затёкшие пальцы, обхватывает основание твёрдого члена, ведёт ими выше, обводит головку, задерживаясь на ней. Размазывает естественную смазку, поглаживает середину длины, старается касаться везде и как можно больше. Потому что слушать такие же несдержанные стоны, звучащие в унисон своим, невозможно приятно. И наконец-то трогать Николая - тоже. Гоголь наклоняется ниже, почти вплотную прижимается сверху, целуя Фёдора в покусанные губы. Долго и глубоко, как хотелось всё это время. Отстраняется только на мгновение, чтобы услышать очередной тяжёлый и шумный вздох, всхлипы, толкнуться в плотно сжатые и связанные ладони. Из-за того, как близко теперь Коля, как двигает собственными бёдрами, грубее входит пальцами, Фёдор ощущает и то, как по собственному члену проходятся плотная лента и свои же запястья. Выдержать получается всего несколько минут, а громкий стон пропадает в долгом поцелуе. Достоевский чуть выгибается в спине, прижимается ближе, воздуха не хватает настолько, что голову ведёт только сильнее. Тело невозможно расслаблено, но ладони он старается сжимать так же плотно, пока Николай не отстраняется сам и Фёдор не ощущает стекающую сперму по внутренней стороне бедра.

***

— Хорошенький у тебя язык любви! — Капли воды стекают с волос по шее, впитываются в домашнюю футболку, пока Николай лениво потягивается после душа, — Кто бы зна-ал… — Коля, — Предупреждающий взгляд, такая же интонация, и Гоголь хихикает, укладываясь рядом в постель. И его тут же утягивают в объятия, перекидывая согнутую ногу через бёдра, — Люблю тебя. — Мм… Это значит всё таки слова больше нравятся? — Николай демонстративно куксит грустное лицо, накручивая прядочку темных волос на палец. — Умоляю. — И я тебя люблю! Пара коротких поцелуев в макушку и Фёдора тянут на себя, укладывая сверху. Тоже довольного, на самом деле, потому и на поучающий укус на шее Коля отвечает смехом и медленными поглаживаниями по спине.