fyolai nsfw «to-do» list

Бесконечные цифры, фразы, бумаги, изображения. Каждое лицо на снимках, на которое требовалось обратить внимание, Достоевский знал вдоль и поперёк. Даже больше, чем хотелось бы, потому что случайно натыкаться на личную информацию о жизни эсперов в агентстве — себе дороже. Они неплохо защищали системные данные, но совсем не беспокоились о будничных: запросы в интернете, траектория передвижения после работы, которая почти ни у кого не заканчивалась квартирой сразу. Чайные забегаловки, казино, к штабу Портовой Мафии, магазин для взрослых… На этой точке Фёдор устало потирал глаза и отворачивался от экранов, упираясь макушкой в спинку кресла. Так досконально следить было интересно только за конкретными людьми. И, на свое сожаление, Фёдор мог только мечтать о том, насколько приятно наблюдать за кем-то… особенным. Стоило всего-то переключить свой заботливый взгляд на другого эспера. Мысли утекали в совершенно противоположном направлении. Но, можно сказать, что на собраниях Смерти Небожителей он отдыхал. Душой и головой, потому что иного времени на даже такие глупые доводы он бы для себя не сыскал. Не сейчас, когда собственный план вот-вот и подойдёт к своей кульминации. Потому и оставалось, что скучающе кивать через вопрос товарища Фукучи — не зря ведь так распинался. Кивать и скромно улыбаться, намеренно не поворачивая голову немного вбок, откуда уже как двадцать минут на него безотрывно смотрели. Замечательные, невозможно красивые глаза, обладатель которых прекрасно понимал, как захочется уделить им время. Потому что карту на одном из них Достоевский откровенно мечтал стянуть каждую встречу: прикоснуться к шраму, провести по щекам, наблюдать, с каким обожанием и наглым, мнимым разрешением на него смотрели. Николай. То самое особенное, о котором в последние месяца думать всё тревожнее. Не потому что Достоевский ожидал подлости в свою сторону, страшился способностей, обязанностей или их идеально-кровавого исполнения. Нет, напротив, он ими искренне и открыто восхищался. Дело в другом. Вместо нужного и наскучившего Агенства его глаза то и дело падали на экран телефона в ожидании сообщения. На хаотичный маршрут, построенный из множества порталов, который обрывался в нужный только Николаю момент. И ловить себя на том, как пальцы сжимали компьютерную мышку сильнее, если свой последний след Гоголь оставлял у адреса бара с нелицеприятной репутацией: женщины и мужчины на любой вкус. Ужасный вечер, который не хотелось даже вспоминать, потому что едкое и непонятно откуда взявшееся собственничество кидалось в агонии от «он упал в моих глазах» до «никто больше не может прикасаться к нему». Всё ради того, чтобы Николай это заметил, пригласил пройтись вместе с собой, свернул в сторону злополучного места и… развернулся. Странная, железная и едва заметная дверь сбоку от пёстрого входа с пошлой вывеской, за которой расположился подпольный магазинчик славянской продукции. Тогда и стало понятно, почему тот никак не отмечен на картах и даже в системе Фёдора. Удивительно, что скрывали свои данные русские владельцы лучше, чем местные организации с эсперами. Но это, разве что, повод для смеха через время. Потому что думать Фёдор не перестал. Параллельно с делами, важными встречами, тонной работы, из-за которой боль и жжение в глазах становились сильнее — не помогало и убавлять яркость на мониторах. Личные встречи с Николаем не были в новинку. Их прошло порядка тридцати: с разговорами, в молчании, когда приглашал Фёдор, когда Гоголь проникал в его дом без ведома и поджидал «в гостях». С самым странным осадком — когда виделись они исключительно для физической близости. Куда более отвратительно, если Гоголь был в подавленном настроении, потому что покидал квартиру Достоевского он быстрее и без слов. В том была и вина Фёдора, несомненно. Он мог пропадать, не ставить в известность о важных планах, делать только по-своему, но следить при этом за Николаем более пристально. Не поспорить — наверняка выводило из себя. Как и с тем, что холодное отношение к себе Достоевскому порой даже нравилось. Но не тогда, когда от него отворачивались первыми. Собрание организации сегодня — первый за пару месяцев момент, когда они вновь увиделись. Отсылая к последней мысли — Николай такой же ревностный к тому, что, по его мнению, принадлежало ему. Удивительно, как он сам не любил быть «принадлежащим», потому что, уже с глаз Фёдора, он был его. Золотая середина если и будет найдена, то после всех грядущих событий. Для мягкостей в разговорах и действиях время слишком уж напряжённое. Достоевский до сих пор не повёл в его сторону взглядом. Уходить в молчании — непростительно. Избегать прямо предложенной встречи тем более. Но он всё равно сейчас ощущал знакомые ладони на собственных бёдрах под столом, то, как их настойчиво сжимали, легко разводили пошире, водили по внутренней части пальцами под монотонный рассказ лидера организации на фоне. И тяжёлый, едва слышимый вздох сорвался с губ в последний момент. Когда эти самые ладони в алых перчатках слишком уж переходили черту, касаясь пояса брюк в попытках пробраться под него. Хорошее стремление привлечь внимание, добиться явно необходимого взгляда в свою сторону, но Николай с пониманием прекратил, опустив ладони на чужие худые колени. И Достоевский услышал его такой же тихий смех с другого конца длинного стола. Забавно, как за такой короткий промежуток времени он успел соскучиться по лёгкому покалыванию пространственного излома рядом со своей кожей. Невыносимое терпение. Потому что откровенных прикосновений становилось больше: Гоголь поднимался ладонями к талии под чёрным плащом, сжимал её: мягко, сильнее, болезненно и прямо под рёбрами. Спускался к бёдрам и паху, невесомо водил по нему пальцами, явно ощутимо гладил всей ладонью с лёгким нажимом. И не заметил никакой реакции на лице. Более того, Фёдор всё ещё умудрялся ровным и спокойным тоном отвечать подготовленный отчёт, кивать, улыбаться в своей обворожительной манере. Уделял внимание всем по их нужде, но только не Гоголю, который требовал этого больше всех присутствующих. Оставил тысячи невидимых следов на неприкосновенном теле, которое, при глубоком желании, могло убить за считанные секунды. Но ничего не происходило. Никогда не происходило. Ни в первый раз, когда Николай самонадеянно коснулся ледяных ладоней, от которых все отступали в страхе. Смерть на кончиках пальцев ведь так красиво переливалась, почти изящно. Настолько, что ещё мгновение, и Гоголь умолял бы продемонстрировать… да хоть даже и на себе. Но его только погладили по голове, посмеиваясь. И это стало началом конца. Какой сейчас был промежуток между этим «началом» и «концом»? Николай не знал. И не думал, потому что отсчитывать время не любил, да и вопрос о жизненном цикле был ближе к Фёдору. Вероятно, что долгая кульминация, и зациклить её между временем и пространством Гоголь взялся бы с радостью, если бы знал, что их связь имеет хотя бы малейший шанс потерпеть финал. Но вслух об этом никто не скажет. Зачем, если видно и без того? Никакого внимания. Хоть бери и вытаскивай демонстративно за руку и при всех, чтобы увидеть искорку злости в алых глазах: такую красивую, словно вот-вот и танец Николая по тоненькому лезвию чужого терпения наконец придёт к поражению. Нельзя. А наоборот, чтобы выбежали остальные? Встать прямо сейчас, развернуть Фёдора к стене, заставить упереться в неё ладонями и пролезть руками под ткань рубашки? Гладить рёбра, худой живот, целовать шею… Точно нельзя. Было бы дело в теоретической смерти, так нет ведь. Николай бы просто схлопотал невыносимо долгое избегание и игнорирование, на него бы даже не смотрели через камеры, не вглядывались в переписки, не следили бы за каждым шагом так аккуратно и внимательно. Не говоря уже о личных встречах. Гоголь протяжно и недовольно вздохнул, рассеивая действие способности незаметно для чужих глазах. Скучающе упёрся щекой в согнутую ладонь и смотрел в пустоту, пока мысли отсчитывали оставшиеся минуты. Зачем это всё надо, если и так понятно, что делать? Складывалось ощущение, что собрания нужны для двух вещей. Первое — увидеть Фёдора, второе — надеяться, что заикнутся о корпоративе. — Простите. Прерву беседу, нужно отлучиться. Скомканное «мгм» следом за махом ладонью, пока Фукучи развалился на рабочем кресле, без должного интереса вглядываясь в очередной документ. Ножки стула тихо скрипнули, проезжаясь по идеальному паркету, и медленный шаг отбивался о стены просторного зала. Достоевский абсолютно нагло и отвратительно пользовался особым положением в организации: статус, полномочия, заслуги. Всё вкупе быстро обрело уважение в глазах лидера, и Фёдор распоряжался этим по полной. Сейчас, например, по простой и низменной прихоти — Николай утомился, а сам он ужасно соскучился. Последняя поблажка на эту встречу: ладонь аккуратно коснулась предплечья Гоголя перед тем, как дверь отворилась и вновь захлопнулась. — Так. Последние детали и отпускаю. Начнём с… — Фукучи поднял глаза, откладывая плотно набитую табаком сигару на пепельницу. От сосредоточенного взгляд быстро перешёл к растерянно-недовольному, — Гоголь где? Только здесь сидел. Чёрт бы побрал, вот передо мной же прямо!

***

Пятнадцать минут тишины, в которой часть вещей осталась лежать на ледяном полу, волосы спутались от постоянных и ревнивых прикосновений друг к другу. А ещё звуки влажных и медленных поцелуев, из-за которых губы начинало саднить и покалывать. Ровно как и затёкшие запястья, ловко подвязанные собственным же ремнём. Знакомая Фёдору комната, единственно недосягаемая в укрытом здании на отшибе города. Замечательная у его Николая способность, только голова после неё ужасно кружилась. Но и выбора сегодня не было, потому что хотелось как можно дольше, а приступить быстрее. Не скомкано, как можно было бы, в огромной теории, в уборной внутри небоскрёба, где единственным залом была просторная переговорная. Прояснить нужно многие моменты. — Что же даже не смотрел, если тоже соскучился? — Первая фраза, прозвучавшая за всё время с момента, как оба «испарились» с собрания, проходившего под пометкой особо важного. Николай усмехнулся, разглядывая, как красиво Фёдор расположился сверху на нём и медленно расстёгивал рубашку. — Заговорил первым? Удивительно, — Достоевский полностью отзеркалил манеру наглого вопроса, точно так же скептично приподнимая брови. Но никаких более эмоций не позволил, только короткий и быстрый взгляд на перевязанные руки Гоголя, успешно закрепленные на металлическом изголовье кровати. Неплохое укрытие, которое Фёдор себе приглядел на случай непредвиденных обстоятельств. Можно считать, что пригодилось ровно по планам. — Обиделся, Феденька? Хочешь обсудить отношения? Я только «за»! — Непроизвольно, почти по привычке Николай дёрнул руки, желая вновь притронуться к Достоевскому. Так хорошо он ёрзал на бёдрах, намеренно медленно скользил по паху, слишком уж строго смотрел сверху вниз. Но ощутил Гоголь только болезненное натяжение на запястьях, хотя и поморщиться себе не позволил. На свой профессиональный взгляд — затянуто хорошо. Через несколько минут кровь полностью отойдёт от кистей, пальцы заледенеют и ими станет невозможно даже пошевелить. Не обиделся, но явно недоволен. — А тебе есть что сказать конкретно про «отношения»? — М-м… Как же ты там говорил? Обременяют? Или не имеют смысла? Или вовсе не чувствуешь ничего? Так вот я с тобой согласен. Незачем себя загонять в рамки, — Говорил Гоголь растянуто, вальяжно, словно беседа протекала в абсолютно обычных рамах диалога за общим столом. Не пропускал и возможности добавить сарказма в интонацию, с хитростью поглядывал на Достоевского, подмигнул под конец и не продолжал улыбаться. Настоящее представление, — Жалеешь, что всё равно никто больше не нравится? Или не нужен? Мне начинать собой гордиться? И тут Фёдор задумался, что завязать стоило не руки, а рот. Невероятно красивый голос, такие же чудесные мысли в голове, но как же надменно Николай их использовал. И слишком многое себе позволял, а может тут упущение Достоевского. Позволял он. Смотреть вот так, лежать под собой, стрелять намёками и вопросами. Разговоры с Николаем во время секса он любил, более того, мысленно порой просил его не останавливаться со своим бесконечным потоком речи. Особенно, когда голос становился чуть ниже, срывался на частые стоны, звучал более хрипло, а колкие вопросы переходили в чувственные фразы и искренние признания. Но сейчас все потолки уместности пробиты как никогда сильно. Потому что Коля угадал, нет, слишком хорошо понимал вещи, которые касались его напрямую. — Можешь начинать гордиться. Абсолютно холодный тон голоса, почти с насмешкой, будто отвечал Фёдор на полную глупость. А от Гоголя получил заливистый, звонкий смех и короткий кивок. Невозможный. Абсолютно нестерпимое создание, которое заползает в голову собой и заполняет весь разум. Любая логика и стойкость ломалась, стоило отпустить контроль рядом с Николаем и расслабиться хотя бы на секунду. И самое ужасное в этом то, что так хотелось сделать ещё разок. Посмотреть, к чему привел бы этот симпатичный хаос за выделенное короткое время. — Ты тоже, Феденька. Можешь начинать. Намеренный акцент на излюбленном разрешении. И без того понятно, что распоряжаться полномочиями будет не Николай. Чтобы хотя бы подумать на минимальное доминирование, находясь в подобном положении — нужно быть полным дураком. И это была неуместная вольность, потому что Фёдор склонился, обхватил пальцами подбородок Гоголя, не позволяя отвернуться. Совершенно мягкое прикосновение и проникновенный взгляд, обманчиво-заботливый, которому Николай не верил никогда. И всё равно от него было так тепло, почти по родному. Казалось, что можно попросить Фёдора просто вот так сидеть сверху, разглядывать, иногда пропускать деланно-холодные фразы, и Коля, в принципе, справился бы сам. Особенно, если тёплое и редкое дыхание будет прямо над ухом — ради этого он готов и на коленях ползать, и просить годами. Но разве такого от него хотели? Вряд ли. — Замечательно, что и ты скучал. Так много вопросов, кажется, что сам совсем запутался. И теперь на всё согласен? М? — Зрительный контакт не был долгим, но душевно он полностью удовлетворил. Казалось, что за мгновение Фёдор считал абсолютно всё происходящее внутри головы Николая и радушно решил высказать только долю. Почему так очевидно? Из-за небольшой, довольной улыбки, резкого спокойствия и аккуратных прикосновений. Фёдор приподнял ладонь, ласково поправляя выбившиеся светлые пряди, провел пальцами выше, к перевязанным запястьям. Руки Гоголя даже не дрогнули, значит, что и чувствительность от них постепенно отступала. Кожа ремня плотно прилегала ровно к венам, сдавливала кисти, ещё немного и те симпатично покраснеют. А на утро и вовсе останется след — как, наверное, неловко. У безжалостного убийцы и такие отметины, можно подумать, что и сам подвергся пыткам. Достоевский бы мало поверил в бесчеловечность, даже если бы при нём расчленяли труп теми же голыми руками. Впрочем, вероятно, так оно и было сутки назад. Недели у Коленьки были загруженные, причина, по которой тревог за него было куда меньше. Чем больше чужой крови на его душе, тем меньше «безумных» и импульсивных поступков. — Ну, Федь… — Нет, — Достоевский резко прервался от всех своих любований, пресекая преждевременное неформальное обращение. И любое другое, впрочем, тоже, — Потерпи, Коленька. Как все эти два месяца. В ответ было только недовольно протянутое «мм-м», и Николай едва ли прикрыл глаза. Просящее и любовное «Федь» с его губ было слишком тёплым. Напоминание из раза в раз о близости, и не уколоть в ту же слабость было невозможно. На ласковую форму своего имени Гоголь реагировал точно так же. От такой мелочи и у обоих сильнейших эсперов кончалось терпение друг с другом — почти смешно. Хуже любой телесной пытки. Достоевский пробрался ладонями под рубашку, подвинулся чуть выше, усаживаясь ровно на пах Николая. Медленно двигался, расстегивал пуговицы, водил пальцами по небольшим шрамам от ранений на теле Гоголя и откровенно разглядывал. Будто в первый раз. На деле — Коля обожал, когда на него смотрели. Как будто съедали взглядом каждую частичку, разбирали по кусочкам и плавно скользили бёдрами. — А ты думаешь, что я по своей прихоти молчал два месяца? — Прости? — Фёдор удивленно повёл взглядом, останавливаясь на долю секунды. Фраза Николая звучала сквозь сбившееся дыхание, покрасневшие щёки, а то, насколько он был возбуждён Достоевский прекрасно ощущал под собой прямо сейчас. Но, видимо, молча принимать заслуженное наказание не хотелось. — Не для меня дела всегда будут важнее встречи. Даже если короткой. Не думал? — Гоголь попытался приподняться, но теперь уже тихо шикнул. Отвратительная боль в запястьях, которая успешно перешла на плечи. И невозможно приятно сидящий сверху Фёдор, который за короткое время успел изучить реакцию тела Николая так же хорошо, как и он его. Видимо, не хотел отставать или ударить в грязь лицом перед опытным убийцей, который до секунд мог просчитать точный момент смерти своей жертвы. Не то что понять, в какой части тело партнёра будет более отзывчивым и на какие прикосновения. — Вот как, — Ещё с полгода назад Фёдор был уверен — заговори с ним кто-то в подобном тоне и он бы не то что молча прекратил процесс и ушёл, человек был бы уже мёртв. А сейчас он только многозначительно хмыкнул, спустился пониже и расстегнул брюки Николая, обхватив ладонью основание твёрдого члена. Провёл вверх-вниз несколько раз, коротко улыбнулся на хриплый вздох под собой и глянул на Гоголя, — Думал. Очень за это благодарен. И тебе бы тоже быть. Ложь с приятным осадком. Невозможное сочетание, но проявилось. Для Достоевского их встречи — то, что местами на уровне с собственными планами по важности. Он как раз месяц назад со скрежетом принял, что Коля для него — полностью особенное создание. Но напрямую говорить не планировал. После сотого признания вслух от Гоголя — возможно. Привязанным нужно быть абсолютно полностью, либо никак. И у Фёдора с избирательной и редкой преданностью всё в порядке, а вот как у Николая… Нужно проверять временем. Холодная смазка из ранее открытой упаковки ощущалась не сильно приятно на собственной ладони. И пальцы Николая внутри были бы куда лучше: более внимательными, с правильными движениями, от которых вело голову. И кого именно «наказывал» Фёдор становилось всё более размытым. Потому что казалось, что самого себя. Достоевский лениво двигал бёдрами навстречу своей руке, покусывал губу, не переставая медленно касаться Гоголя. Обводил головку кончиками пальцев, гладил по всей длине, слушал тихие и редкие, но нетерпеливые вздохи. Будь руки Коли сейчас свободны — наверняка бы развернул, вошёл поглубже и слушал бы уже сам. Всхлипы и стоны, смотрел, как Достоевский сжимал бы простыни под собой. Но терпеть иногда полезно. Опять же — кому именно? — Достаточно, — Голос Николая стал заметно ниже, но ухмылка слишком быстро вернулась на лицо, — Тебе же нравится побольнее. А мне, когда растяжки почти нет. Садись. — Мгм, — Оставшиеся капли смазки теперь стекали по члену, пока Достоевский всё делал до ужаса неторопливо, а Николай еле как лежал на месте смирно. Понимал, что в арсенале у него либо слова, либо действия. И выбрал он не сильно вдумчиво. Фёдор аккуратно приподнялся на коленях, упираясь одной рукой в грудь Николая, и опустился сразу на всю длину, шумно вздыхая. За недолгое, по своим меркам, время без близости он явно отвык от размера, но хуже это никому не делало. Потому что Гоголь прикрыл глаза, тихо простонал, ощущая, как узко внутри. И как сильно Достоевский сжимался вокруг члена, медленно приподнимался, покачивался на бёдрах. Каждый раз в подобные моменты мысли невольно откидывало на то, что секс у него со смертельно опасным эспером. С тем, кто явно добьётся своей цели — неважно, какими жертвами. С тем, кто будет с благодатным лицом мессии говорить за Бога — абсолютное оскорбление религии, потому что на губах его будет насмешка, а в глазах собеседника — страх и вера. Самое отвратительное, что в образе Фёдора и сам Николай отыскал для себя спасение, следовательно — своего Бога. В его словах, действиях и плавных движениях, голосе, взгляде, теле, которое настолько хрупкое и изящное на первый взгляд, но каждый раз оставалось ощущение, что трахали всю ночь Колю, а не он, да так, что это божество в подушку утыкалось и стонало его имя. В этом плане и впрямь настоящий демон. — Мм-м, Федя, хорошо, — Николай опустил взгляд, глядя на то, как Достоевский всё чаще и чуть быстрее приподнимался, без проблем насаживался на всю длину, тяжело дышал и продолжал смотреть сверху вниз. — Да? Закрой глаза, — Голос, в отличие от Гоголя, ни разу не дрогнул. Интонация оставалась приказной, что Коля послушно выполнял. Откинул голову назад, прикрыл веки и прикусил губу в ожидании, — Душа моя, ты позабыл, с кем разговариваешь? И как нужно себя вести? В ответ Николай тихо простонал, но никак не ответил. Маленькая игра, тянувшаяся с их первой ночи. Если вопросы задавал Достоевский, то и отвечать на них можно только с разрешения. А задавал он их всегда так сладко, с такими оборотами, от которых сердце билось быстрее. Если Николай — его душа, то ни о каком Боге речи и быть не могло изначально. На пальцах Фёдора тёмно-фиолетовым блеснули искры способности, когда тот наклонился ниже, упираясь ладонями в изголовье кровати. В миллиметре от перевязанных и уже бледных рук с алыми запястьями. Одно неверное движение и под ним будет красивый труп, а не горячее, тяжело вздыхающее тело. Николай склонил голову, чуть приоткрыл губы, втягивая воздух через рот. Невозможно хорошо. Увидеть, как смерть перетекла сиянием на чужих руках, хотелось невозможно сильно. А можно было только ощутить: резкий холод, сильный адреналин, который был не подвластен разуму. Достаточно «не так» дёрнуться, и от него не осталось бы и следа. Гоголь тихо, коротко рассмеялся. Интересно проверить. Пусть даже с ним не будут говорить неделями — значит, что сам не отойдёт и на метр. Будет преследовать в каждом углу, запирать в комнате, отключать мониторы, влезать в задания без разрешения — что угодно. Николай повёл бёдрами выше, резко толкаясь глубже и на всю длину, из-за чего Фёдор неожиданно вздрогнул и протяжно простонал, непроизвольно отодвинув руки подальше от Николая за долю секунды до прикосновения. — Как же ты мне нравишься, Федя, мм-х, блять, — Гоголь всё ещё не раскрывал глаз, как и было велено. Но ощущал, что Достоевский был на грани, чтобы не прикоснуться уже намеренно и крепко. Сжать затёкшие запястья, активировать способность за откровенное непослушание и пренебрежение правилами. Удивительно тонкая ниточка терпения, на которой Николай всё ещё чудом умудрялся держать равновесие. Потому что ничего не произошло. Зато было понятно, что Фёдор точно так же не хотел его терять. С этим знанием можно было бы и умереть. — Можешь освобождать руки, — Фёдор вновь выпрямился, отстраняясь от изголовья постели. С Николаем совершенно невозможно, а ещё он сам слишком соскучился, чтобы продолжать в одиночку. Бёдра устали и подрагивали от каждого действия, хотелось откровенно погрубее. И Достоевский самодовольно хмыкнул, глядя на то, как только после разрешения портал сверкнул перед глазами, и ремень, стягивающий запястья, упал на пол за кровать. Гоголь помедлил всего несколько секунд, привыкая к тому, что в руках вновь была свобода. И кровь, позволяющая хотя бы пошевелить ладонями. Как только минимальные ощущения вернулись к конечностям, Николай тут же обхватил Достоевского за талию, притягивая ближе к себе за новым, глубоким поцелуем. Чувственным и долгим, в котором пропадали стоны и вздохи от грубых и ритмичных толчков. И тянуть дальше было просто невозможно. Гоголь приподнялся, сменив положение за пару коротких действий. Теперь Достоевский был под ним, прогибался в спине, из-за чего белоснежная рубашка задралась до лопаток. Разглядеть можно было и рёбра, и худую талию, и позвоночник. То, что Николай любил больше всего. Как и смотреть на то, как его член входил глубоко, как Фёдор напрягался от особенно резких толчков, сжимался плотнее, двигался навстречу и стонал громче. На первых встречах он был невозможно сдержанным, никакое действие не выбило бы из него что-то помимо вздохов. Видимо, доверие достаточно укрепилось, если сейчас на каждый глубокий толчок Николай слышал протяжный и звонкий стон, который смешивался с его собственным. — Не хочешь быть со мной, м, Феденька? В десятый раз предлагаю, — Гоголь провёл ладонью с нажимом по позвоночнику, сжал белоснежную и тонкую кожу, почти подобрался к тёмным волосам, но не потянул их. Нельзя, так бы Фёдор точно ушёл прямо сейчас, несмотря на то, как хорошо обоим. Абсолютно было бы плевать, хоть за секунду до оргазма, но ни шея, ни возможность взять волосы в кулак не были доступны Николаю. А хотелось невозможно, как гадкий запретный плод. — Какой ты у меня хороший, — Достоевский улыбнулся, повернув голову вбок. Чтобы можно было заглянуть Николаю прямо в глаза, заметить, как тот сбивается с темпа, держится, лишь бы не сделать чего лишнего. Даже в привычно наглом поведении и словах он всё ещё подчинялся установленным рамкам, ждал разрешения, пока Фёдору нравилось любое «лишнее» в свою сторону. Но только от него. И нездорово нравилось то, что без его заветного «можно» не происходило ни-че-го. Каждое действие становилось грубее: ладони до синяков сжимали талию, член ощущался внутри слишком глубоко, а Николай — приятно близко. Бёдра дрожали сильнее, руки сжимали помятые и сползшие простыни, пока особенно громкие стоны не сорвались с губ в сильном оргазме. Редкие моменты искренности с самим собой, но ощущать, что Гоголь кончает внутрь — тоже приятно. Поэтому Фёдор в последние секунды всегда прижимался ближе, тянул за косу, не позволяя отстраниться, и из раза в раз это становилось последней каплей для обоих.

***

Подчинить себе разрушающий хаос — не так и сложно. Привязать его к себе — задачка посложнее. Правда Фёдор не думал, что обнимать Николая, лёжа в одной постели, будет куда приятнее. Даже если представить, что весь единоличный план исполнен идеально. Что всё уже так, как хотелось Достоевскому. Опасная мысль, непозволительная, потому что дела и принципы действительно хотелось опустить пониже в значимости в сравнении с непривычно мягкими поцелуями.