fyolai nsfw «to-do» list

Так отвратительно голову ведёт от ненужных мыслей. Куда лучше думать о таблицах, финансах, корпоративных планах на ближайший год, но не о человеческой глупости. Наверняка выданные в папках документы намокли от проливного дождя у каждого участника конференции, и как же кстати придутся заранее оформленные в электронном виде файлы. Лишняя работа, особенно нагрузившая Фёдора за эту неделю. Последнюю неделю в другой стране, так далеко от тёплых и заботливых рук Николая. И как же ужасно хочется домой. Дверь машины с тихим хлопком закрывается, и Достоевский может, наконец, выдохнуть. И хотя бы взять в руки телефон, который весь день уведомлял о сообщениях, а те, в свою очередь, для Фёдора куда важнее любой презентации. Сейчас так точно, когда хочется утянуть отправителя в объятия и хорошенько расцеловать. «Освободился. Скоро буду в номере и наберу, ответишь?» Достоевский Ф. «Конечно!! Федь, я так соскучился. Не уходи сейчас, скажи хотя бы, как прошло?» Николай Г. Взгляд ненадолго задерживается на экране, на том, как заманчиво подсвечивается «онлайн» моментально, стоит Фёдору ответить спустя шесть часов вынужденного молчания. И довольная улыбка непроизвольно появляется на лице, только приходится на секунду отвернуться к окну, чтобы совсем уж не укачало в дороге. «Всё хорошо, насколько возможно. Ужасно устал, ещё и рубашка так плотно прилегает… Домой хочу.» Достоевский Ф. «А в какой ты рубашке?» Николай Г. «В твоей любимой. Ты ведь на неё свои духи и брызгал.» Достоевский Ф. Пальцы мелко и едва ли нервно постукивают по корпусу телефона, и Достоевский удивленно смотрит в экран. Уже как пару минут прочитано и никакого ответа. Конечно, Коля мог бы и отвлечься, но так хочется, чтобы не сейчас. Потому что услышать его голос практически необходимо сразу, как Фёдор окажется в отеле. Потому что его сообщения ужасно хочется читать. Потому что он так сильно соскучился, а ещё позволил себе маленькую хитрость. Николай абсолютно точно захочет… «Покажешь?» Николай Г. «Покажу.» Достоевский Ф. Содержание в новом уведомлении более, чем удовлетворяет. Фёдор планировал рассказать о своем образе и «неудобствах» чуть более подробно ещё несколько минут назад, но, видимо, в разлуке Гоголь вовсе не церемонится. И хорошо, потому что горячей переписки перед сном хотелось уже как пару дней, и каждый раз его ненаглядный Коленька решал лечь спать «пораньше, чтобы дни быстрее прошли». Не поспорить, отличное решение, но впервые они скучали по разному. Видимо, Гоголь ушёл в небольшую апатию, раз не замечал откровенных намёков. А может ему нужна была фотография и молчание в несколько часов впервые за всю неделю. Достоевский плавно и лениво откидывается назад на заднем пассажирском сидении такси, разводит бёдра совсем немного шире. Со стороны наверняка выглядит, как праведно уставший японский работник, который уснёт прямо в поездке с минуты на минуту. Но класс «элит» на то и имеет свой статус, что водитель даже взглядом не ведёт, будто машина движется на авто управлении. Телефон поднят чуть выше, чтобы в кадр попала только едва помятая рубашка, зауженная на талии, чёрный галстук и пряди волос, что выбились из низкого и аккуратного хвостика сзади. «Какой ты у меня красивый, котёнок.» Николай Г. «Позвони мне сразу, как будешь в номере.» Николай Г. Тяжёлый вздох сорвался так позорно и неожиданно, что Фёдор вовсе вышел из диалога, оставив только реакцию на сообщении, и отвёл взгляд в сторону окна. Конечно он позвонит сразу, а ещё лучше бы водителю ехать побыстрее, не собирая по пути все «красные» светофоры. Потому что Достоевский прекрасно знает эту интонацию: обманчиво ласковую, когда Николай совершенно на грани, и Фёдор завидует каждому, кто пересекался с ним за эти дни. На улице, в магазинах, каждому его неугодному знакомому по работе. Всем поголовно, потому что смотреть на него хочется самому. Слушать, держать за руку и поближе к себе. Особенно то, какие заботливые прозвища начинает подбирать Гоголь, после которых становится понятно, что новая совместная ночь будет долгой и приятной. Не на расстоянии.

***

Дверь номера плотно заперта за спиной, ключ-карта вставлена в отделение для подачи света, из которого используется только симпатичная приглушенная подсветка под потолком. И в идеальной вариации хочется сходить в ванную, расслабиться окончательно и освободить голову от тяжёлых мыслей, в абсолютно спокойном настроении позвонить Николаю, и, возможно, даже мило побеседовать за мягкой и заботливой помощью друг другу перед самым сном. В совсем прекрасной картине мира — чтобы Гоголь как-нибудь оказался рядом за долю секунды. Но ничего из этого не возможно. Потому что для первого варианта у Достоевского заканчивается всё терпение, а второй — вовсе глупые мечты ужасно влюблённого человека. Поэтому рука тянется к телефону, набирая знакомый и родной сердцу контакт. — Привет, — Фёдор тихо вздыхает, откровенно устало укладываясь в постель прямо в рабочей формальной одежде. Только расслабляет затянутый до этого галстук на шее и поправляет рубашку, заправленную в брюки, — Боже. Хочу к тебе. Такую интонацию Достоевский себе может позволить только с самым близким человеком, с единственным существующим в этом мире. Сказать так лениво, растянуто, просяще, будто Коля что-то точно придумает и заберёт его из надоедливой Японии. Где его каждую командировку нагружают тонной работы, где Фёдору нужно объяснять, казалось бы, мудрым людям на пальцах, почему некоторые контракты бессмысленны и не выгодны никому. Где он всю неделю засыпает с головной болью, а от холода сезона проливных дождей не спасает ни тёплое и тяжёлое одеяло, ни горячий душ. Куда лучше суровая зима на родине, без нужного отопления, но рядом с Николаем, с которым хорошо даже в минус тридцать. Он уехал на этот раз всего на неделю, а по ощущениям находится вдали от дома уже целую вечность. — Ну, что ты. Совсем все глупые? — Николай тихо смеётся в трубку, и так от этого поднимается настроение. Будто на секунду Достоевский оказывается в его объятиях, говорит, как ему все надоели в своей безнадёжности и Коля кивает, приглашает покушать вместе, говорит, что нашёл новый фильм, который отвлечёт от плохих мыслей. И ни один такой они никогда не досмотрят, потому что Гоголь большой любитель гладить талию, ладони, целовать в макушку и тянуть к себе поближе, — Завтра уже вылет. Я тебя встречу. А сейчас… Фёдор чуть хмурится, вслушивается в шуршание в динамике телефона и ждёт. Николай прервался так резко и неожиданно, можно сказать, что на самом интересном. Пальцы нетерпеливо водили по ткани брюк на бёдрах и желание переспросить почти срывается с губ, но Коля, как принято, перехватывает речь быстрее. — Хочу тебе помочь. И себе тоже, честно говоря. Ляг на спинку. Снова эта мягкая интонация, от которой Достоевский, особенно на расстоянии, готов уже жалобно простонать. И выполнить всё беспрекословно, невероятная роскошь без капли принципов. Но из всего этого сладкого для Николая набора он просто молча укладывается на спину и разводит бёдра чуть шире, оставляя ладонь внизу живота. Играть по правилам куда интереснее, чем пытаться опередить их зачинщика. — Молодец. Расскажи, как прошёл день. И ни в чём себе не отказывай, — Очередной тихий смешок в понятном намёке, из-за чего Фёдор заметно напрягается и тяжело вздыхает прямо в динамик телефона. Кажется, что Коля совершенно не хочет вести приятный монолог и тоже хочет слушать голос. До этого момента Достоевский был полностью уверен, что его невозможно смутить ничем после трёх лет отношений. Оказалось, что одна вещь таки осталась. — Ну… Была конференция. Я тебе о ней рассказывал. Собралась вся верхушка, чтобы обсуждать проект. Перепутали абсолютно всё, Коль. Ладно цифры, но даты… Мне пришлось провести две ночи без сна, чтобы переделать им все бланки, а их больше тысячи на каждую компанию. Ещё нужны были индивидуальные экземпляры, и… — М-мх… Мгм, продолжай, — Голос Николая звучит чуть хрипло, пониже, чем в начале диалога, и совсем тихий стон заставляет Фёдора резко замолчать, ощущая, как невозможно приятно сдавило низ живота, — И, думаю, тебе нужно расстегнуть брюки. Так ведь будет попроще? Я бы тебе с этим помог. Однозначно бы помог. Потому что Фёдор чувствует, как сильно у него «горят» щёки, пока он выполняет новое и ласковое требование. И вполне себе открыто восхищается умением Гоголя увести всё в правильное русло, потому что ещё секунда, и Достоевский бы погрузился в ненужный сейчас никому рассказ о нудном и однообразном рабочем дне, который хочется поскорее забыть. — И… Да, делал все эти бумажки, — Пауза заметно затянулась, слышит Фёдор только редкие вздохи в телефоне и аккуратно, почти неуверенно опускает ладонь на пах. Медленно ведёт пальцами по ткани белья, прикусывает щёку изнутри и прикрывает глаза на долю секунды, — Не молчи. Вырывается случайно приказным тоном, наконец более собранным, из-за чего Николай вновь усмехается и что-то опять шуршит в трубке вместо того, чтобы слышать его приятный голос, не говоря уже про сдавленные хриплые стоны. — Что такое, не можешь сосредоточиться без меня? — Абсолютно риторический вопрос, потому что Коля и сам знает, что вести этот диалог ему. Что этого от него хочет его ненаглядный и уставший Феденька, которому куда лучше было бы сейчас помочь иначе. Ртом, языком и губами, держать его ладони, развернуть лицом в постель и войти поглубже. После грубого секса он всегда отпускает ненужные мысли из головы, мягко целует и обнимает, говорит о чувствах и сладко засыпает, пока Николай гладит его по запястьям, — Хорошо. Можешь к себе прикоснуться, получится представить меня, м? — Мгм… — Достоевский тихо выдыхает, обхватывает прохладной ладонью член у основания, медленно ведёт выше и чуть хмурится. Совсем не то. Он абсолютно отвык справляться без прикосновений Гоголя, они у него такие правильные и необходимые, всегда приятные и нужные. Без запаха его кожи рядом, без его чудесных волос, взгляда, заботливых ладоней. Без него совсем невозможно. И только его голоса ужасно не хватает, — Коль… Звучит спокойно, но так безнадёжно. И Достоевский кусает щёку только сильнее, потому что готов сделать что угодно, лишь бы Николай оказался сейчас рядом. Всё ещё открытый вопрос, что он там делает, что простыни вечно шуршат. И ответ приходит сам собой. — Включи на громкую и прими запрос. Достоевский отстраняет телефон от уха, ёрзает на простынях от новой волны неловкости ситуации, и откровенно удивлённо смотрит на заявку для видео-звонка. Но принимает без промедлений, улыбаясь Гоголю в ответ. И единственная мысль, которая остаётся — какой его Коля красивый. С румяными щеками, в домашней растянутой футболке, с перекинутой через плечо и чуть растрёпанной косой. — Умничка. Я соскучился, — Николай вздохнул, рассматривая лицо Фёдора, который вдруг начал отводить взгляд и ворочаться. И это вызывает новый смешок, исключительно от милой и забавной ситуации, потому что Достоевский явно решил, что Гоголь подзабыл о самом важном. Наоборот. И без того понятно, что только голоса им обоим будет мало, — Поставь телефон напротив. Так, чтобы я тебя видел. Ты очень красивый. — Хорошо… Ужасно скомканная интонация. И это сразу после уверенного и привычного «не молчи». Просто из-за комплимента, голоса, взгляда и самого Коли. Фёдор тянет на себя соседнюю подушку, укладывая её напротив. Так, чтобы удобно облокотить на неё телефон: и самому попадать в кадр, и видеть Николая. Как того, вероятно, и требуют. — Молодец, — Гоголь отстраняет камеру, откидывается на стену за своей спиной, и теперь Фёдор вовсе засматривается. На то, как красиво выглядит Николай в своей домашней одежде, на его руки и на его уже твёрдый член, — Давай, Феденька, я и на тебя хочу посмотреть. Достоевский кивает, только впоследствии понимая, что этого действия даже не видно. Медленно стягивает с себя брюки вместе с нижним бельем, оставшись в одной помятой и едва приподнятой рубашке с галстуком. Склоняет голову, упираясь щекой в подушку и смотрит, как плавно Николай ведёт рукой по члену, обводит головку, размазывает смазку по всей длине и слушает, как красиво он стонет. Из-за чего с собственных губ слетает сдавленный вздох, и Фёдор повторяет каждое его действие. Сжимает низ рубашки второй ладонью, сгибает ноги в коленях и сводит бёдра плотно между собой. — Мм, блять, какой ты… — Николай на мгновение запрокидывает голову, резко выдыхает, будто собирается с мыслями, из-за чего тихий смех срывается уже у Фёдора. Кто бы знал, что Гоголю нравится искренняя неловкость от происходящего, которая всё больше сходит на «нет». Достоевский, оказалось, довольно легко подстраивается под ситуацию. Но касаться самого себя всё ещё непривычно, — Надень завтра эту рубашку. Потому что я хочу тебя в ней. — Как скажешь, — Фёдор улыбается кончиками губ, наблюдая, как же сильно Николая выводит из себя это согласие. И, видимо, плотно сведённые между собой бёдра. Действительно, слишком уж невинное положение, которое вышло случайно и возымело такой эффект. Потому что движения ладонью становятся быстрее, стоны слышатся из телефона всё чаще, и сам Достоевский постепенно теряет секундный контроль. В мыслях слишком ярко крутятся картинки грядущего дня, как Коля будет сжимать талию под рубашкой, задирать её выше, тянуть за галстук и наверняка уложит его бёдра на свои плечи. Одно из самых любимых положений Фёдора, а думать о том, как ткань одежды будет задираться от каждого грубого толчка, как Николай вновь попросит расслабиться, погладит щёки — абсолютно идеальные его привычки в близости, которые доводят до грани. Тихий, долгий стон слетает с губ, когда Достоевский возвращает свой взгляд к экрану телефона, задерживает на напряжённых руках Гоголя. Особенно на той, которой он упирается в постель позади себя, на его члене, на светлой косе, которая попадает в кадр невозможно красиво. — М-мх, Коль… Я не смогу долго. — И не нужно. Тебе ведь нравится входить поглубже мне в горло, особенно после работы? Я бы этого и хотел сейчас. — Блять… — Фёдор утыкается в подушку, заглушая очередной стон и прикрывает глаза, чувствуя, что до разрядки ему не хватает нескольких движений. Николай у него совершенно невозможный, такой хороший, красивый, идеальный во всём. И рот у него тоже замечательный, не отнять, потому что Достоевский бы отдал сейчас за это всё. Тем более, как верно отмечено, после гадкого рабочего дня. — И войти в тебя поглубже тоже хочу. Потому что, мм-х.. Федя, как ты красиво стонешь. Так хорошо выгибаешь спинку подо мной, а потом сидишь на своих собраниях и всех отчитываешь. Знал, насколько это возбуждает? Громкий, несдержанный стон срывается с губ, когда Достоевский ровно в такт словам выгибается в пояснице, кончая на свой живот. И слышит точно такой же, долгий и хриплый, но уже из телефона. Очень красивый, что хочется целовать Николая в момент его оргазма, кусать губы, садится до основания на его член. И, кажется, одной самостоятельной разрядки ужасно не хватает, но сонливость после дней беспрерывной работы берёт своё. — Коль… — И я тебя люблю, — Гоголь вновь улыбается, лениво двигает телефон ближе к себе, укладываясь в их общую постель так уютно. Наверняка встанет в душ через несколько минут, включит себе на фон глупое видео, потому что спать в тишине один не мог никогда. И проснётся пораньше, с пяти утра будет писать и спрашивать, всё ли в порядке с вылетом. Но сейчас Фёдор смотрит только на его улыбку, хихикает сам с собственных же мыслей, потому что думать о том, как хорошо они знают и ощущают друг друга — приятно. Коля ведь точно так же сейчас прокручивает в голове, как Достоевский сонно будет собирать вещи с утра, потому что ничего не сделал заранее, забудет позавтракать, выпьет несколько кружек кофе, перекусит сендвичем в аэропорту и будет жаловаться, что голодный. — И я тебя. Не ответить на очередное признание друг другу невозможно, даже если Николай и сам понимает, что ему хотели сказать. Достоевский бы это повторял кучу раз, если было бы уместно. Но так невозможно сонно, впервые спокойно и приятно за всю загруженную неделю. — Сходи в душ и ложись спать. А я тебе ещё напишу. Вот прямо сейчас. Дождусь, пока уснёшь и тоже… — Нет, Коль. Я тебя невозможно сильно люблю. В ответ на это Достоевский слышит довольный смешок, наблюдает, в какой милой улыбке расплывается его Коля, который, в общем-то, очень прав. Потому что ещё секунда, и Фёдор уснёт прямо так: на помятых простынях, испачканным, с задранной рубашкой и в видеозвонке. Приходится кивнуть, отключить телефон и закончить оставшиеся маленькие рутинные дела, чтобы завтра поскорее наступило.