Cold as ice

      После случая в коридоре что-то изменилось. Минхо чувствовал это каждой клеткой. Раньше Сынмин смотрел сквозь него, как сквозь стекло — прозрачного, несуществующего. Теперь его взгляд задерживался на секунду дольше. Иногда он кивал — едва заметно, на полмиллиметра. Иногда чуть приподнимал бровь, когда Минхо садился за соседний столик. Мелкие вещи. Ничтожные. Но Минхо знал: именно из таких мелочей складываются трещины во льду. Он не форсировал события. Продолжал ту же тактику — быть рядом, но не навязываться. Иногда он «случайно» оставлял на столике Сынмина дополнительный стаканчик кофе — чёрный, без сахара, потому что успел заметить, как тот заказывает такой же в кафе. Иногда пододвигал поближе зарядку для ноутбука, когда видел, что у того садится батарея. Сынмин ничего не говорил. Но кофе выпивал. Зарядкой пользовался. «Клюёт», — думал Минхо. Он не чувствовал угрызений совести. В его голове всё ещё жил голос отца — злой, пропитанный ядом: «Из-за него мы были на грани». Минхо мстил за семью. Мстил за то, что отец смотрел на него как на неудачника и за то, что его никогда не считали достаточно хорошим. Если Ким Сынмин пострадает — что ж, такова цена войны.

***

Девятнадцатый день их странного сосуществования. Минхо сидел в библиотеке, уткнувшись в ноутбук, когда услышал странный звук. Тихий, прерывистый — как будто кто-то пытается сдержать дыхание. Он поднял глаза. Сынмин сидел за своим столиком, вжавшись в спинку стула. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина. Он сжимал ручку так сильно, что костяшки побелели. — Ты в порядке? — спросил Минхо. Сынмин вздрогнул, как от пощёчины. — Всё нормально, — ответил он слишком быстро. — Ты белый как стена. — Я всегда такой. Минхо встал и подошёл ближе. Сынмин напрягся всем телом, как зверёк, почуявший хищника. Но Минхо не сделал резких движений. Он просто заглянул в лицо Сынмину и понял. Тот был голоден. Не то чтобы «не поел сегодня». Настоящий, физический голод. Такой, когда перед глазами темнеет, а руки начинают дрожать. Минхо видел этот взгляд раньше. У бездомных на вокзале. У стариков в очередях за бесплатным хлебом. У сына человека, который чуть не разрушил империю Ли. Ирония была такой горькой, что Минхо едва не рассмеялся. — Когда ты ел в последний раз? — спросил он. — Не твоё дело, — отрезал Сынмин. — Отвечай. — Ты не мой начальник, чтобы я отчитываться перед тобой. Минхо сжал челюсти. Внутри боролись два чувства: презрение к «врагу» и что-то ещё. Что-то, что он не хотел анализировать. — Жди здесь, — сказал он и вышел.

***

Парень вернулся через пятнадцать минут с пакетом из студенческой столовой. Сэндвич, сок, яблоко. Ничего особенного, но достаточно, чтобы убрать эту жуткую дрожь из пальцев Сынмина. — Ешь, — Минхо поставил пакет на стол. Сынмин посмотрел на еду. Потом на Минхо. Его глаза были непроницаемыми, как чёрный лёд. — Я не просил. — Я и не предлагаю. Я требую. — Ты не мой отец. — Слава богу, — Минхо криво усмехнулся. — Мой отец — тот ещё кусок дерьма. Съешь сэндвич, Ким. Не заставляй меня кормить тебя с руки. Он сказал это в шутку, на самом деле уже разворачиваясь, чтобы уйти. Но Сынмин схватил его за рукав. Минхо замер. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Но оно обожгло сквозь ткань, сквозь кожу, до самых костей. — Спасибо, — тихо сказал Сынмин. И отпустил. Минхо кивнул и вышел, не оглядываясь. Но всю дорогу до дома он чувствовал это прикосновение на своём запястье. В тот вечер Минхо не спал. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и пытался понять, почему его не покидает странное чувство. Почему он прокручивает в голове лицо Сынмина — бледное, с тёмными кругами под глазами, но такое… живое. «Это просто часть плана, — убеждал он себя. — Я втираюсь в доверие. Я делаю так, чтобы он поверил, что я хороший. Когда он упадет в мои объятия, тогда и посмотрим, кто кого». Но где-то на задворках сознания шептал другой голос — тихий, настойчивый: «А почему ты купил именно сэндвич с курицей? Откуда ты знал, что он любит именно её?» Минхо не знал. Но он заметил, что в кафе Сынмин всегда брал сэндвич с курицей, когда у него были деньги на обед. Минхо просто… запомнил. Не специально. Просто так вышло. «Это информация, — сказал он себе. — Полезная информация для плана. Всё». Он перевернулся на бок и закрыл глаза. Но перед сном ему почему-то вспомнились слова отца: «Хорошо, что я вовремя всё понял». Минхо тогда не понял, что именно «всё». Он даже не спросил. Просто развернулся и ушёл, как послушный сын, который не лезет в дела старших. Может быть, зря.

***

Сынмин доел сэндвич через силу. Он хотел отказаться — челюсти свело от гордости, когда Минхо поставил пакет на стол. Сынмин почти сказал: «Убери, я не нищий». Но руки задрожали сильнее, и желудок скрутило от голодной боли, и он понял, что если не съест сейчас, то упадёт в обморок прямо в библиотеке. А этого он не мог себе позволить. Сынмин ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел за то, что принял помощь от Ли Минхо — человека, который разбрасывается деньгами направо и налево и делает всё что хочет, не задумываясь о других. Сынмин помнил как жил пусть и не такой безбашенной и богатой, но хорошей жизнью. И как всё исчезло в один момент. Так он помнил, как из их дома выносили мебель. Как мать плакала по ночам, думая, что он спит. Как врачи скорой ничего не смогли сделать с её сердцем. Всё это началось после того, как некий господин Ли пересёкся с его отцом. Сынмин не знал, кто прав, кто виноват. Но он знал одно: богатые всегда выходят сухими из воды. А бедные умирают. «Зачем он это делает? — думал Сынмин, жуя сэндвич. — Зачем тратит на меня время?» В мире не существовало бескорыстной доброты. Сынмин усвоил этот урок ещё в школе, когда лучший друг отвернулся от него после того, как семья обанкротилась. «Ты теперь не нашего круга», — сказал тот, и эти слова отпечатались в памяти огнём. Значит, у Минхо есть мотив. Сынмин не знал какой. Но он решил, что будет осторожен. Примет помощь, но не подпустит близко. Не позволит себе поверить. Лёд должен оставаться льдом. Но когда Минхо вышел из библиотеки, Сынмин поймал себя на том, что смотрит ему вслед. На то, как Минхо идёт — уверенно, широко, будто весь мир принадлежит ему. И поймал себя на мысли, которая была опаснее подорванной гордости: «А он всё же хорош».