Cold as ice

      Месяц. Целый месяц Минхо играл в эту игру. Он появлялся рядом с Сынмином каждый день. Иногда на пару минут, иногда на несколько часов. Он научился читать его настроение по едва заметным движениям: как Сынмин покусывает губу, когда волнуется, как его пальцы начинают выстукивать ритм по столу, когда он думает, что никто не видит. Он узнал, что Сынмин любит дождливую погоду («Серое небо никого не обманывает, оно честное»). Что он играет на пианино, когда никто не слышит, и что его любимый композитор — Шопен, и что он коллекционирует маленькие камешки с нечётным количеством углов и хранит их в спичечном коробке. Минхо запоминал всё это не потому, что хотел. Это просто… само запоминалось. Как текст песни, которую слышишь слишком часто. Он заметил это впервые, когда поймал себя на том, что улыбается, глядя, как Сынмин отряхивает крошки со свитера. «Не улыбайся, — приказал он себе. — Ты не должен улыбаться. Ты здесь не для этого». Но уголки губ предательски ползли вверх. — Ты странный сегодня, — сказал Сынмин, глядя на него из-под чёлки. — Я всегда странный. — Нет. Обычно ты выглядишь так, будто решаешь мировую проблему. А сейчас — будто кот, который нашёл сметану. Минхо рассмеялся. Настоящим смехом , не тем, дежурным, который он использовал на вечеринках. Сынмин замер, услышав этот звук. — Что? — спросил Минхо. — Ничего. Ты просто… никогда не слышал чтобы ты так смеялся раньше. — Откуда ты знаешь? Ты же меня не слушал. — Слушал, — тихо ответил Сынмин и отвернулся к окну. — Я всегда слушаю. Просто не показываю. Минхо перестал смеяться. В горле пересохло. Он хотел сказать что-то острое, циничное, вернуть контроль над разговором. Но слова застряли где-то между сердцем и голосовыми связками. «Это просто игра, — напомнил он себе. — Ты втираешься в доверие. Он начинает открываться. Всё идёт по плану». Тогда почему внутри всё сжималось в тугой узел?

***

В тот вечер Минхо не пошёл домой. Он поехал к Чанбину. — Налей мне чего-нибудь, — сказал он, вваливаясь в квартиру друга. — Ты пьёшь? Серьёзно? — Чанбин оторвался от игровой приставки и уставился на него. — Что случилось? — Ничего. — Врёшь. Минхо упал на диван и уставился в потолок. — Чанбин, — сказал он после долгой паузы. — Ты когда-нибудь делал что-то, что не должен был делать? — Каждый день. — Нет, я серьёзно. Делал что-то… против своих правил. Чанбин отложил контроллер и повернулся к нему всем телом. — Это про Кима? — Нет. — Врёшь, — повторил Чанбин. — Ты врёшь уже второй раз за вечер. Это новый рекорд? Минхо промолчал. — Слушай, — парень подошёл и сел рядом. — Я знаю, что ты задумал. Ты хочешь влюбить его в себя, а потом бросить, да? — С чего ты взял? — С того, что я знаю тебя. Ты мстительный, гордый и иногда очень тупой. — Чанбин помолчал. — Но я также знаю, что ты не жестокий. Ты хочешь сделать больно ему, но посмотри на себя. Ты уже делаешь больно себе. Минхо закрыл глаза. — Я не знаю, что со мной происходит, — признался он. — Я начал это ради мести. Но теперь… я ловлю себя на том, что хочу провести с ним время. Не потому, что это часть плана. А потому, что мне… нравится. — Нравится что? — Нравится, как он улыбается, когда думает, что никто не видит. Как он говорит «спасибо» так тихо, будто боится, что слова сломаются. Как он смотрит на закат, и его глаза становятся тёплыми. Минхо открыл глаза и посмотрел на Чанбина. — Я кажется, влип по-крупному. Чанбин вздохнул — тяжело, по-взрослому. — Ещё как влип, — согласился он. — И тебе нужно решить, кто ты. Сын своего отца, который мстит невиновному? Или Ли Минхо, который… ну, который может быть кем-то другим. — Я не знаю. — Тогда узнай. Но быстро. Потому что чем дольше ты тянешь, тем больнее будет ему. И тебе.

***

В ту же ночь Сынмин не мог уснуть. Он лежал на узкой кровати в общаге и смотрел в потолок. Его сосед, Джисон, уже давно сопел на верхней полке, а Сынмин всё ворочался и не мог найти удобное положение. Перед глазами стояло лицо Минхо. Как он смеялся сегодня, по-настоящему, открыто, без этой дурацкой маски всезнайки. Как его глаза сузились в щёлочки, а нос сморщился, как у ребёнка. Сынмину захотелось коснуться его лица — просто провести пальцами по скуле, проверить, не снится ли это всё. — Идиот, — прошептал он себе. — Ты открываешься своему врагу. Он не знал наверняка, враг ли Минхо. Но семья с фамилией Ли — точно враг. А кровь — не вода. Сынмин помнил, как мать плакала, держа в руках квитанции за коммуналку. Помнил, как отец запил, а потом завязал, а потом снова запил. Помнил, как сам голодал в старшей школе, потому что не хотел, чтобы родители тратили на него последнее. Всё это началось после того, как его отец поссорился с неким директором Ли. Сынмин не знал деталей. Но он знал, что богатые не страдают. Богатые не умирают от инфаркта в пятьдесят лет. Богатые не живут в полуподвалах с осыпающейся штукатуркой. — Не смей, — приказал он себе. — Не давай волю чувствам. Он закрыл глаза и попытался представить Минхо — холодным, жестоким, расчётливым. Он почти преуспел. Но потом вспомнил, как тот кормил его сэндвичем. Как смотрел на него в библиотеке, когда думал, что Сынмин не видит, с какой-то странной, почти испуганной нежностью. Сынмин перевернулся на живот и зарылся лицом в подушку. Он не мог позволить себе поверить. Но лёд под ногами уже трещал.

***

На следующий день Минхо не пришёл в библиотеку. Сынмин прождал его до вечера. Сначала он убеждал себя, что ему всё равно. «Ли Минхо — никто. Я не жду его. Я просто занимаюсь своими делами». Но каждый раз, когда открывалась дверь, его сердце делало кульбит. И каждый раз, когда на пороге оказывался незнакомец, Сынмин чувствовал разочарование — такое острое, что приходилось впиваться ногтями в ладонь, чтобы не выдать себя. На третий день отсутствия Минхо Сынмин сдался. Он написал ему сообщение. «Ты жив?» Ответ пришёл через минуту. «Жив. Болею». Сынмин смотрел на экран, и его пальцы чесались написать что-то ещё. «Может, принести тебе суп?» или «Выздоравливай», или даже «Я скучал, идиот». Он не написал ничего. Убрал телефон в карман и вернулся к конспектам. Но через час он уже стоял у дверей аптеки, покупая самый дорогой противовирусный чай, который мог себе позволить. «Я просто вежливый человек, — убеждал он себя, пока шёл к квартире Минхо. — Просто благодарен за сэндвич. Ничего личного». Внутри скреблось что-то тёплое и опасное. Сынмин задушил это чувство на корню. Но оно, как сорняк, росло снова.