Cold as ice

      Минхо не ожидал никого увидеть. Он лежал на диване в своей пустой квартире. Родители были за границей, а убираться он не нанимал, потому что не любил чужих в личном пространстве. Парень смотрел в потолок. Температура поднялась до тридцати восьми, голова раскалывалась, и в целом мир казался серым и бессмысленным. Он уже пожалел, что не поставил прививку от гриппа. А потом раздался звонок в дверь. Минхо не хотел вставать. Он надеялся, что это сосед, который вечно забывал ключи, и что он скоро уйдёт. Но звонок повторился, настойчивый, короткий. — Иду, — прохрипел Минхо, поднимаясь с дивана. Он открыл дверь и замер. На пороге стоял Ким Сынмин. В руках у него был шуршащий, плотный пакет. Сам Сынмин выглядел так, будто жалел о каждом своём шаге, приведшем его сюда: плечи напряжены, губы сжаты, взгляд устремлён куда-то в район левого уха Минхо. — Ты, — сказал Минхо. — Я, — ответил Сынмин. — Ты сказал, что болеешь. Я принёс чай. И лекарства. И ещё суп в термосе, но если не хочешь, я заберу. Сынмин замолчал. Видимо понял, что сказал слишком много. Его щёки порозовели. Минхо смотрел на него и не мог поверить своим глазам. Ледяной принц. Самый закрытый человек в универе. Тот, кто никого не подпускал ближе, чем на десять метров. Стоял на пороге его квартиры с аптечкой в пакете, потому что Минхо сказал, что болеет. «Он попался, — подумал Минхо. — Он действительно попался. Цель близка». Но вместо триумфа он почувствовал что-то другое. Что-то тёплое, разливающееся в груди, как тот самый чай, который принёс Сынмин. — Заходи, — сказал Минхо и отступил в сторону. Его квартира была большой. Очень большой. Сынмин вошёл и огляделся, стараясь не показывать, как ему не по себе. Хрустальные люстры, кожаные диваны, вид на город с двадцать пятого этажа — всё это напоминало ему о том, что он потерял. О том, как жил раньше, до того, как один случай разрушил его семью. — У тебя красиво, — сказал он ровно. — Спасибо. — Минхо опустился на диван и прикрыл глаза. — Я не ожидал, что ты придёшь. — Я тоже. Гость прошёл на кухню, нашёл её интуитивно, потому что планировка дорогих квартир всегда одинаковая, и начал доставать содержимое пакета. Термос с куриным супом. Коробка дорогого чая. Пачка леденцов от горла. Имбирные печенья. — Ты скупил половину аптеки, — заметил Минхо из гостиной. — Не половину. Только самое нужное. — Ким Сынмин, ты меня пугаешь. — В каком смысле? — В том смысле, что ты заботишься обо мне. Я думал, ты меня ненавидишь. Сынмин замер с термосом в руках. — Я тебя не ненавижу, — сказал он тихо. — Я просто… не доверяю людям. — А мне доверяешь? Парень не ответил. Он залил чай кипятком, поставил кружку на стол рядом с диваном и сел в кресло напротив — на самом краю, как птица, готовая взлететь в любую секунду. — Ты первый, кто не убежал, — вдруг сказал он. — Что? — Ты первый, кто не убежал, когда увидел, какой я на самом деле. Холодный. Отстранённый. Неудобный. Все думают, что я ледяной. Но я просто… боюсь. Минхо смотрел на него. Сынмин сидел, сжавшись в комок, и говорил так, будто выплёвывал слова через силу — каждое давалось с кровью. — Чего ты боишься? — спросил он. — Что меня сломают. — Сынмин поднял на него глаза. В них не было льда. Только боль. — Что я откроюсь, поверю, а потом меня раздавят. Это уже было. Моя семья… мы были богаты. Потом мой отец потерял всё. Друзья отвернулись. Родственники сделали вид, что не знают нас. Мама… Он замолчал. Горло сжалось. — Мама не выдержала, — закончил он. — Теперь я один. И я не хочу снова сосуществовать с горьким одиночеством. Но я боюсь, что если подпущу кого-то — он уйдёт. И я не переживу этого снова. Минхо молчал. Внутри у него всё перевернулось. Он смотрел на Сынмина, на его дрожащие пальцы, на сжатые губы, на мокрые глаза и понимал одну страшную вещь. Он собирался сделать именно то, чего боялся Сынмин. Он собирался втереться в доверие, сломать, раздавить и уйти. «Я чудовище», — подумал Минхо. — Ты не будешь один, — услышал он свой голос. — Я никуда не уйду. Слова вылетели сами собой, без его воли. Минхо даже не понял, зачем он это сказал. Может быть, потому что правда была где-то рядом. Та, которую он прятал от себя. А может быть, потому что он не врал. — Обещаешь? — спросил Сынмин. Он выглядел таким маленьким. Таким хрупким. Таким живым. — Обещаю, — соврал Минхо. Сынмин улыбнулся. Впервые по-настоящему — широко, открыто, не боясь, что кто-то увидит его слабость. Эта улыбка осветила комнату ярче, чем люстры с двадцать пятого этажа. Минхо почувствовал, как что-то острое вонзилось в грудь. «Что ты наделал, идиот», — подумал он о себе. Но было уже поздно.

***

Сынмин ушёл через час, когда лекарства подействовали и Минхо задремал. Перед уходом он поправил одеяло, коснувшись плеча Минхо кончиками пальцев — так невесомо, что это могло быть сном. — Я пошёл, зайду ещё завтра — прошептал он и ушёл, оставив после себя запах дождя и мёда. Минхо же не спал. Он лежал с закрытыми глазами и слушал, как стучит его сердце, слишком громко, слишком быстро. «Это просто болезнь, — убеждал он себя. — Это температура. Жар. Галлюцинации». Но где-то в глубине, где не было никакой температуры, голос шептал правду: «Ты влюбился. Испытываешь тепло к тому, кого собрался уничтожить». Минхо закрыл глаза. Он не знал, что делать.

***

На следующий день Сынмин снова пришёл. И на следующий. И через день. Они пили чай, смотрели старые фильмы, спорили о музыке. Сынмин приносил с собой ноты и показывал Минхо свои сочинения. Тот, в свою очередь, рассказывал о детстве. Как его отец никогда не приходил на школьные спектакли, как мать пила успокоительное после ссор. Они открывались друг другу. По-настоящему, без притворства. И каждый вечер Минхо ложился спать с мыслью: «Завтра я ему скажу. Скажу, что это была игра. Остановлюсь, пока не поздно». А просыпался с мыслью: «Ещё один день. Я скажу завтра». И так день за днём. Джисон заметил изменения в Сынмине почти сразу. — Ты светишься, — сказал он как-то, глядя, как Сынмин собирается на встречу с Минхо. — Ты реально светишься. Как ёлочная гирлянда. — Ничего я не свечусь. — Сынмин, я знаю тебя сто лет. Ты улыбаешься. Добровольно. Без причины. — Есть причина. — И какая? Сынмин замялся. Потом посмотрел на Джисона, и его глаза были тёплыми, живыми, почти счастливыми. — Его имя — Ли Минхо, — сказал он. — И мне кажется, он… хороший. Джисон нахмурился. Ему не нравился Минхо. Не нравился его взгляд — слишком пристальный, слишком… сканирующий. — Будь осторожен, — сказал он. — Богатые парни не дружат с такими, как мы, просто так. — Он не такой. — Все они такие. Просто маскируются лучше. Сынмин не стал спорить. Он вышел из общежития и направился к дому Минхо, чувствуя, как внутри что-то поёт. «Сегодня я скажу ему, — думал он. — Скажу, что я…» Он не знал, как назвать это чувство. Слишком большое слово «любовь». Слишком страшное. Но какое-то слово было. Оно грело его изнутри, как тот самый чай, который он когда-то принёс больному Минхо. Сынмин не знал, что это тепло может сжигать человека изнутри.