Cold as ice

      Минхо знал, что это случится. Он знал с того самого момента, как Сынмин впервые улыбнулся ему — открыто, беззащитно, доверчиво. Он знал, что рано или поздно отец потребует от него присутствия на каком-нибудь мероприятии, где будут нужные люди, где надо улыбаться и пожимать руки, и где Сынмин не будет места. Он просто надеялся, что это случится позже. — Сынок, — голос отца в телефонной трубке был ледяным, как всегда. — В субботу приём в честь годовщины компании. Ты будешь там. — У меня есть дела, — попытался отмазаться Минхо. — Какие дела могут быть важнее семьи? Минхо хотел ответить: «У меня планы с..». Но промолчал. — Я буду, — сказал он и сбросил звонок. Парень сидел в своей квартире, смотрел на чашку, из которой пил чай с Сынмином несколько часов назад, и думал. Думал о том, что до субботы ещё два дня. Думал о том, что он может всё отменить, сказать отцу, что заболел, спрятаться в своей раковине и никогда не выходить. А потом он вспомнил слова отца: «Из-за него мы были на грани». Вспомнил, как семья Кима чуть не разрушила империю Ли, как отец смотрел на него — с разочарованием, с презрением — когда Минхо приносил домой четвёрки вместо пятёрок. «Я должен это сделать, — убеждал он себя. — Я должен доказать отцу, что я не просто его бесполезный сын. Я должен защитить семью». Он почти поверил в это. Но когда он лёг спать, перед глазами стояло лицо Сынмина — его улыбка, его тёплые глаза, его голос, шепчущий: «Ты первый, кто не убежал». Он не смог заснуть до самого утра.

***

В субботу он приехал в особняк отца за час до начала приёма. На нём был костюм — чёрный, строгий, такой, какой надевают на похороны — и посмотрел на себя в зеркало. Со стороны он выглядел идеально. Правильная осанка, правильная улыбка, правильный блеск в глазах. Только внутри всё кипело. — Ты какой-то нервный, — заметил Чанбин, который приехал с ним в качестве поддержки. — Передумал? — Нет. — Врёшь. — Чанбин, пожалуйста, не сейчас. Парень вздохнул и замолчал. Он знал, что Минхо нужно принять решение самому. Приём начался ровно в семь. Зал был полон людей в дорогих костюмах и платьях. Они пили шампанское, смеялись над шутками, которые не были смешными, и говорили о деньгах так, будто это был кислород. Минхо ходил между ними, улыбался, жал руки и ждал. Но сам не знал, чего. Может быть, чуда. Может быть, знака. А может и того, что Сынмин каким-то образом узнает правду и не придёт сегодня — хотя Минхо сам пригласил его вчера вечером, сказав: «Приходи. Я хочу, чтобы ты был рядом». Он правда хотел, чтобы Сынмин был рядом. Даже сейчас. Даже зная, что собирается сделать. — Минхо! — окликнул его знакомый голос. Он обернулся. Ким Сынмин стоял в дверях. Он был в единственном приличном костюме, который у него был — тёмно-синем, немного великоватом в плечах. Волосы аккуратно зачёсаны, щёки горят румянцем. Он выглядел… счастливым. Он выглядел так, будто пришёл на свидание. — Ты пришёл, — сказал Минхо. — Ты пригласил. — Сынмин подошёл ближе. — Я рад, что позвал. Я… я хотел сказать тебе кое-что. Важное. — Что? — Не здесь. Позже. Когда останемся вдвоём. Сынмин улыбнулся — той самой улыбкой, которая раньше заставляла сердце Минхо биться быстрее. Сегодня она заставила его желудок сжаться в узел. — Хорошо, — сказал Минхо. — Позже. Он не знал, что случится позже. Он знал только то, что должен сделать сейчас. И это убивало его.

***

Мистер Ли заметил Сынмина почти сразу. Он шёл через зал — тяжёлый, медвежьей походкой — и его глаза сузились, когда он увидел, с кем разговаривает его сын. — Минхо, — голос отца был тихим, но каждый звук в зале вдруг затих. — Кто этот молодой человек? — Мой друг, — ответил Минхо. — Друг? — Отец усмехнулся. — Ты имеешь в виду сына того самого Кима? Который чуть не разрушил нашу компанию? Сынмин побледнел. — Что? — спросил он тихо. — Ты не знал? — Отец Минхо повернулся к нему. В его голосе не было злобы. Только презрение. — Твой отец — мошенник. Он пытался украсть у нас документацию, подставить меня. Из-за него мы были на грани банкротства. Хорошо, что я вовремя всё понял. Минхо смотрел на Сынмина. Он видел, как лицо напротив становится белым — не просто бледным, а белым, как бумага. Как его глаза расширяются, зрачки сужаются. Как его губы начинают дрожать. — Это неправда, — прошептал Сынмин. — Мой отец никогда… — Твой отец — неудачник, который пытался учить меня жизни, — перебил старший. — Посмотри, чем это кончилось. Ты живёшь в общаге и ешь не пойми что, а я стою здесь, в своём доме, и праздную успех. Это называется справедливость, мальчик. Сынмин перевёл взгляд на Минхо. — Ты знал? — спросил он. Голос у него был чужой — тонкий, надломленный. — Ты знал, что твой отец сделал с моим? Минхо молчал. Это было хуже любого ответа. — Ты знал, — повторил Сынмин. Уже не вопрос, утверждение. — Всё это время. Ты знал. — Сынмо, я… — Не называй меня так. Сынмин сделал шаг назад. Потом ещё один. Он смотрел на Минхо, и в его глазах не было слёз, не было боли, не было ничего. Только лёд. Настоящий лёд. Тот, который Сынмин носил внутри все эти годы. — Ты сблизился со мной специально, — сказал он. — Чтобы сделать больно. Да? Минхо не мог ответить. Голос застрял в горле. — Я спрашиваю, — голос Сынмина стал металлическим, — Это была игра? — Да, — выдохнул Минхо. — Сначала. Но потом я… — Молчи. Сынмин поднял руку, и Минхо замолчал. Они стояли посреди зала, полного людей, и никто не смел издать ни звука. Даже старший Ли смотрел на эту сцену с любопытством, будто наблюдал за спектаклем. — Твой отец разрушил мою семью, — сказал Сынмин. Голос его не дрожал. — А потом ты решил разрушить меня. Для развлечения? — Нет, я… — Я спрашиваю. Для развлечения? Минхо не мог выдержать этот взгляд. Он опустил глаза. — Я всё понял, — сказал Сынмин. Он развернулся и пошёл к выходу. В зале зашептались. Кто-то засмеялся. Кто-то сказал: «Бедный мальчик» — с такой интонацией, будто это было оскорбление. Минхо стоял и смотрел вслед Сынмину. Его ноги не двигались. Сердце разрывалось на части. «Что ты наделал, идиот», — повторил он себе в сотый раз. Но было поздно. Сынмин вышел за дверь, и свет из зала перестал падать на его плечи. Он ушёл в темноту. И забрал с собой всё тепло, которое когда-либо дарил Минхо.

***

Отец Минхо положил руку ему на плечо. — Хорошая работа, сын, — сказал он. — Этот мальчишка больше не посмеет смотреть на нас. Минхо не ответил. Он смотрел на дверь, за которой исчез Сынмин, и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Может быть, совесть. Может быть, душа. А может быть, то, что могло бы стать любовью. Он не знал тогда, что это только начало. Что самая страшная боль ещё впереди. И что ему предстоит узнать правду, которая разрушит всё, во что он верил. Но это будет завтра. А сегодня Минхо стоял посреди сверкающего зала, среди улыбающихся лиц и звона бокалов, и чувствовал себя самым одиноким человеком на земле.