Cold as ice

      Сынмин не помнил, как добрался до общежития. Он шёл по улицам, но не видел ни людей, ни машин, ни фонарей. Мир стал серым и плоским, как старая фотография, выцветшая на солнце. Внутри было пусто. Не больно, не холодно, не страшно. Просто… пусто. Он зашёл в свою комнату, закрыл дверь и сел на кровать. Джисона не было, он уехал к родителям на выходные. Сынмин остался один. Он снял пиджак — тот самый, синий, единственный приличный костюм, который он купил на распродаже два года назад, надеясь, что когда-нибудь он ему пригодится. Сегодня он надел его для Минхо. «Идиот, — подумал Сынмин. — Какоц же я идиот». Он лёг на кровать, свернулся калачиком и уставился в стену. Мысли не шли. Они вязли где-то на подступах к сознанию, как мухи в янтаре. Сынмин знал, что должен плакать — внутри всё кипело, давило на рёбра, требовало выхода. Но слёзы не приходили. Он просто лежал и смотрел в стену. Один час, два, три. В какой-то момент он понял, что в комнате темно. Стемнело. Он не заметил, как прошёл день. — Сынмин? Голос был далёким, как будто из другого мира. Он не ответил. — Сынмин, чёрт возьми, ты здесь? Дверь открылась. Джисон. Он вернулся раньше. Может быть, почувствовал что-то, может быть, ему позвонили. Сынмин не знал. И не хотел знать. — Боже мой, — выдохнул Джисон, включая свет. — Ты какой-то… Сынмин, что случилось? Но парень не ответил. Джисон подошёл ближе, сел на край кровати. Он был взволнован. Сынмин слышал это по его дыханию, по тому, как дрожали его руки, когда он касался плеча друга. — Сынмин, пожалуйста. Скажи что-нибудь. — Он врал, —сказал он, нарушив молчание. Голос был чужим, безжизненным, механическим. Сынмин не узнавал себя. — Кто врал? — Минхо. Всё это время. Он просто… играл со мной. Сынмин повернул голову и посмотрел на соседа. Его глаза были сухими, но взгляд — такой пустой, что Джисон побледнел. — Он сблизился со мной специально, — продолжил Сынмин. — Чтобы потом бросить. Чтобы сделать больно, потому что его отец ненавидит моего. Вот и всё. Я был наказанием, развлечением, местью. Джисон сжал его плечо. — Сынмин… — Я сказал ему, что боюсь, что меня сломают, что не переживу, если меня предадут. А он… Голос наконец дрогнул. — А он сделал именно это, — выдохнул Сынмин. — Специально. По плану. Слёзы пришли неожиданно. Они хлынули из глаз, горячие, солёные, беззвучные. Сынмин закрыл лицо руками, но не издал ни звука. Он плакал молча — так, как учатся плакать дети, которых наказывают за громкие эмоции. Джисон обнял его. — Всё будет хорошо, — прошептал он. — Я здесь. Я никуда не уйду. Сынмин не ответил. Он не верил больше никому.

***

На следующий день он не вышел из комнаты. Джисон принёс завтрак — Сынмин не притронулся. Принёс обед — Сынмин отвернулся к стене. Феликс забежал вечером, увидел его состояние и разрыдался прямо на пороге, но Сынмин даже не повернул головы. — Он не ест, не пьёт, не спит, — шептал Джисон Бан Чану по телефону. — Он просто лежит и смотрит в одну точку. Я не знаю, что делать. — Я приеду, — ответил собеседник. И он приехал, через час. Бан Чан был старше, мудрее. Он не лез с объятиями и не говорил банальных фраз. Он просто сел рядом с кроватью Сынмина и начал говорить. — Я не буду спрашивать, что случилось, — сказал он. — Я знаю достаточно. Но я хочу, чтобы ты услышал меня. Сынмин молчал. — Ты не сломлен, — продолжил он. — Тебе больно, ты разбит, ты не веришь никому. Но ты не сломлен. Пока ты дышишь — ты не сломлен. — Какая разница, — прошептал Сынмин. — Большая. Твоя мама не хотела бы, чтобы ты сдался. Сынмин вздрогнул. — Не смей говорить о ней, — сказал он. Впервые за два дня в его голосе появилась эмоция. Не злость. Боль. Огромная, всё ещё свежая боль. — Она хотела, чтобы ты жил, — твёрдо сказал Бан Чан. — Не существовал. А жил. Поэтому ты встанешь, поешь и пойдёшь завтра на пары. Даже если тебе хочется провалиться сквозь землю. Сынмин не ответил. Но через час он сел на кровати и взял в руки ложку. Джисон чуть не заплакал от облегчения.

***

Через три дня Сынмин вышел на улицу. Он был бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами. Но он вышел. Феликс шёл рядом, держа его за руку, будто боялся, что Сынмин растворится в воздухе. Они зашли в кафе, где Сынмин когда-то работал. Заказали кофе. Ким пил его маленькими глотками и смотрел в окно. — Он приходил сюда, — вдруг сказал он тихо. — Каждый день. Заказывал чёрный кофе и сидел в углу. Думал, я не замечаю. Феликс замер. — Я замечал всё, — продолжил парень. — Как он смотрит на меня. Как его пальцы барабанят по столу, когда он волнуется. Как он улыбается, когда думает, что никто не видит. Он поставил чашку. — Я думал, что он меня любит. А он просто… играл. Феликс сжал его руку. — Прости, — прошептал он. — Мне так жаль. — Не надо меня жалеть, — сказал Сынмин. — Я сам виноват. Я знал, что нельзя никому верить. Но я поверил. Идиот. Он допил кофе, расплатился и вышел на улицу. Феликс шёл за ним, не зная, что сказать. Они прошли мимо университета, библиотеки, скамейки, на которой Минхо когда-то сидел, ожидая Сынмина после пар. Сынмин не смотрел на эти места. Он смотрел прямо перед собой — на серое небо, на мокрый асфальт, на грязный снег, который никак не хотел таять. — Я больше никогда не подпущу к себе никого, — сказал он. — Никогда. Феликс хотел возразить, но не нашёл слов.

***

А Минхо в это время сидел в своей пустой квартире и смотрел на чашку. На ту самую, из которой Сынмин пил чай, когда ухаживал за больным Минхо. Он держал её в руках и не мог заставить себя вымыть. На донышке остался след от помады. Сынмин пользовался гигиенической, потому что губы постоянно трескались от холода и недоедания. Минхо провёл пальцем по этому следу. «Что ты наделал, идиот», — в сотый раз повторил он себе. Чанбин звонил десять раз. Минхо не отвечал. Хёнджин написал: «Ты видел, что с ним сделал? Он как призрак ходит». Минхо удалил сообщение. Он знал, что сделал. Он знал, что Сынмин не ест, не спит, не разговаривает. Ему докладывал Феликс, который случайно встретил Минхо в коридоре и не смог сдержать слёз: – Ты чудовище. Он тебя любил. По-настоящему. А ты… Феликс не договорил. Минхо не стал дослушивать. Он и так знал. — Я чудовище, — сказал он вслух пустой комнате. Никто не ответил.

***

Через неделю Сынмина вырвало кровью. Джисон вызвал скорую. Врачи сказали — стресс, язва на нервной почве, нужен покой и нормальное питание. Сынмин лежал в больничной палате, бледный, с капельницей, и смотрел в потолок. Пришли все. Джисон сидел на стуле, сжимая его руку. Феликс тихо наблюдал , стоя в углу. Чонин молча принёс апельсины и почистил их, нарезав дольками. Хёнджин и Чанбин стояли в коридоре, не решаясь войти. — Как он? — спросил Хёнджин. — Плохо, — ответил Чанбин. — Очень плохо. — Минхо знает? — Не знаю. И не хочу знать. В палату зашёл Бан Чан. Он сел на край кровати и долго смотрел на Сынмина. Тот не отвечал на его взгляд. — Я всё узнал, — сказал он. — Про твоего отца и отца Минхо. Это была подстава. Твой отец пытался спасти компанию Ли от банкротства. А господин Ли подставил его и запугал свидетелей. Сынмин медленно повернул голову. — Что? — спросил он едва слышно. — Твой отец был прав, Сынмин. Он пытался остановить мошенничество. А они уничтожили его за это. Сынмин закрыл глаза. Из-под ресниц выкатилась одна слеза. Тихая, горькая. — Я ненавижу их, — прошептал он. — Ненавижу всех. Бан Чан погладил его по голове, как маленького. — Я знаю, — сказал он. — Я знаю.