Cold as ice

      Прошёл ещё месяц. Сынмин научился делать вид, что жив. Он ходил на пары, сдавал экзамены, даже иногда шутил — коротко, без улыбки, но хотя бы не молчал. Джисон говорил, что это прогресс. Феликс радовался каждому съеденному кусочку. Но Бан Чан видел правду. Сынмин не жил. Он существовал. Как компьютерная программа, которая выполняет базовые функции: спать, есть, учиться, говорить. Но внутри не было ни огня, ни тепла, ни желания просыпаться по утрам. — Он как лампочка, которая перегорела, — сказал он Чонину как-то вечером. — Вроде бы включаешь, а света нет. Чонин молча кивнул. Он замечал то же самое. Особенно пугало то, что Сынмин перестал играть. Раньше музыка была его отдушиной. Он мог часами сидеть в пустой аудитории за старым пианино и перебирать клавиши, сочиняя что-то грустное, красивое, живое. Теперь он проходил мимо инструмента, не останавливаясь. Однажды Чонин спросил: — Почему ты больше не играешь? Сынмин посмотрел на него пустыми глазами. — А зачем? — ответил он. Чонин не нашёлся, что сказать.

***

Минхо продолжал попытки. Он не подходил близко — помнил просьбу Сынмина. Но он писал сообщения. Каждый день. Не длинные, не навязчивые. Просто короткие фразы. «Сегодня идёт снег. Ты его любишь». «Я сдал курсовую. Ты был прав, тот профессор зануда». «Кофе сегодня особенно горький. Как ты любишь». Сынмин читал. Минхо знал это по галочкам в мессенджере. Но ответов не было. Ни единого. Через две недели ежедневных сообщений Минхо написал: «Я знаю, что ты не ответишь. Я знаю, что ты меня ненавидишь. Но если тебе когда-нибудь понадобится помощь, я здесь. Всегда». Ответ пришёл через три часа. Одно слово: «Зачем?» Минхо смотрел на экран и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Он ответил: «Потому что я всё ещё люблю тебя. Даже если ты в это не веришь». «Я не верю» пришло через минуту. «Я знаю. Но я буду ждать, пока ты поверишь. Даже если это займёт всю жизнь». Ответа больше не было. Но Минхо улыбнулся. Он ответил. Сынмин ответил. Значит, внутри ещё теплилось что-то живое. В университете Ли Минхо перестали приветствовать. Новость о том, что он дал показания против собственного отца, разлетелась быстро. Одни называли его героем. Другие — предателем. Третьи просто боялись связываться. — Ты теперь персона нон грата, — сказал Чанбин, когда они сидели в столовой. — Половина универа тебя ненавидит. — Пусть, — Минхо откусил кусок пиццы. — Мне всё равно. — А мне нет. — Чанбин отодвинул тарелку. — Ты выглядишь дерьмово. Спишь вообще? — Иногда. — Минхо… — Что ты хочешь услышать, Чанбин? — Парень поднял голову. Под глазами у него были тёмные круги, щёки впали. — Что мне плохо? Что я ненавижу себя? Что я готов отдать всё, чтобы повернуть время назад и никогда не подходить к нему? Он замолчал. — Но я не могу. Я могу только пытаться исправить то, что натворил. И я пытаюсь. Чанбин долго смотрел на него. — Сколько дней ты не спал, — спросил он. — Поехали ко мне. Отдохнёшь. Сынмину нужен живой Минхо, а не труп. Тот хотел отказаться, но не стал. Он устал бороться в одиночку.

***

Сынмин тоже не спал. Он лежал в темноте и смотрел в потолок. Джисон давно уснул, и его ровное дыхание было единственным звуком в комнате. В голове у Сынмина крутилось одно и то же. «Зачем?». Он спросил Минхо — зачем он продолжает? Зачем пишет эти дурацкие сообщения каждый день? Зачем говорит о любви, когда всё, что он сделал, доказывает обратное? Ответ Минхо был таким же дурацким, как и его сообщения: «Потому что я всё ещё люблю тебя». Сынмин сжал одеяло. «Ты не можешь любить, — подумал он. — Ты сломал меня. Ты смотрел, как я умираю, и ничего не делал. Как можно любить и смотреть, как твоя любовь умирает?» Но другой голос, тихий и настойчивый, шептал: «А что он сделал, когда узнал правду? Он пошёл против отца. Он потерял семью, деньги, репутацию. Он рискует всем. Ради кого?» — Заткнись, — прошептал Сынмин в пустоту. — Заткнись. Я не хочу верить. Он закрыл глаза и попытался уснуть. Но перед закрытыми веками всё равно стояло лицо Ли Минхо — уставшее, осунувшееся, но живое. И это пугало Сынмина больше всего.

***

Через неделю случилось то, чего никто не ожидал. Отец Минхо арестовали. Новость гремела по всем каналам. «Глава корпорации Ли задержан по подозрению в финансовых махинациях и подделке документов». В статьях мелькало имя Кима — отца Сынмина — как главного свидетеля обвинения. — Твой отец теперь герой, — сказал Джисон, показывая Сынмину телефон. — Пишут, что его оклеветали. Что он пытался спасти компанию, а его подставили. Сынмин смотрел на экран и не верил своим глазам. — Это он сделал, — сказал он тихо. — Кто? — Минхо. Это он собрал доказательства. Он пошёл против отца. Джисон хотел возразить, но не мог. Это было очевидно. Кто ещё мог слить в прессу документы, которые десятилетиями держались в секрете? Кто ещё рискнул бы всем ради восстановления справедливости? — Может, он правда тебя любит, — сказал Джисон. Сынмин молчал. Он смотрел в окно, на падающий снег, и не знал, что думать. В тот вечер он впервые за два месяца подошёл к пианино. Старый инструмент стоял в актовом зале, никому не нужный, покрытый пылью. Сынмин сел на табурет, положил пальцы на клавиши и замер. Он не знал, что играть. Не помнил ни одной своей мелодии — все они были о Минхо. О том, как тепло разливается в груди. О том, как больно терять. Он нажал на клавишу. Звук был глухим, расстроенным. Но Сынмин нажал ещё, и ещё, и ещё. Пальцы сами нашли нужные ноты — те, что он сочинил в те первые дни, когда Минхо только появился в его жизни. Мелодия называлась «Первый снег». Она была холодной, грустной, но в ней чувствовалась надежда. Сынмин доиграл до конца и убрал руки. Глаза защипало. Он не заплакал. Но внутри что-то шевельнулось — что-то, что он считал умершим. — Идиот, — прошептал он, не понимая, к кому обращается, к Минхо или к себе. В ту же ночь он написал сообщение. Не Минхо. Бан Чану. «Скажи ему… — Сынмин долго набирал текст, стирал, набирал снова. — Скажи ему, что я видел новости». Ответ пришёл через минуту. «Скажу. Это всё?» Сынмин подумал. «Скажи ему, что я не простил. Но я… заметил». Бан Чан ответил смайликом — редким, почти невесомым знаком тепла. Сынмин убрал телефон и закрыл глаза. Внутри всё ещё было пусто. Но на дне пустоты что-то забрезжило — крошечная, слабая искра. Может быть, это была надежда. Может быть, Сынмин просто очень устал. Но он впервые за долгое время уснул без кошмаров.