JUST BROMANTICALLY INVESTED/Бромантический интерес (Accidental Love Book #4)

Пенн На следующий день я нагло забиваю на работу, сказавшись больным, и весь день пластом лежу в кровати. В комнате царит полумрак, от моей футболки за версту несет застарелым потом, и головой я прекрасно понимаю, что надо бы встать, доползти до душа и почистить зубы, но моё тело превратилось в безжизненный бесформенный блин и наотрез отказывается меня слушаться. Что, блядь, я натворил? Мэдден — это лучшее, что вообще случалось со мной в этой жизни, а я взял и собственноручно всё просрал. Можно было бы попытаться утешить себя мыслью, что это была просто быстрая разрядка ради оргазма, но тот момент между нами… он был пропитан совершенно другим смыслом. То, как сейчас ноет и разрывается моё сердце по нему, — это уже опасно. И мне до усрачки страшно даже просто взять в руки телефон и набрать его номер, потому что я до смерти боюсь получить официальное подтверждение тому, что между нами всё безвозвратно изменилось. Зачесался нос. Я изо всех сил пытаюсь игнорировать этот зуд, но в итоге сдаюсь и вяло чешу его рукой. Сколько вообще девчонок у меня было до этого дня? Я никогда особо не вел подсчет, но прилично, реально много. И я сейчас в упор не понимаю: то ли дело в том, что Мэдден — мужчина, то ли в том, что это именно он, но ни один мой прошлый опыт даже близко не стоял с тем, что произошло на кухне. Боже, как же я жалею, что не прикоснулся к нему в ответ. Как бы я хотел узнать, каков на ощупь его тяжелый, налившийся член. То, как он довел меня до финиша — это был какой-то космос, и я всем сердцем хотел подарить ему точно такие же ощущения. А теперь… дерьмо. Я даже не знаю, разговариваем ли мы вообще. И единственное, что может быть хуже натянутого, холодного разговора по телефону — это если я наберу его, а он просто не возьмет трубку. Мэдден имеет полное право упарываться по своей панике сколько угодно, но, если честно, внутри меня уже начинает закипать глухая злость. Он, блядь, мой лучший друг! Он прекрасно знал, что для меня это вообще первый раз с парнем, учитывая, что я всю жизнь считал себя стопроцентным натуралом. И он даже не удосужился остаться и поговорить. Кончил и слился на такой космической скорости, что я искренне удивлен, как он не вышиб своей тушей мою входную дверь. Я глухо стонаю и натягиваю одеяло на самую голову, гадая, наступит ли вообще тот момент, когда я смогу оторвать задницу от подушки. Мне больно. Я злюсь. Я по уши погряз в этой чертовой фрустрации. И вдобавок ко всему, меня накрывает диким стояком каждый раз, когда в памяти всплывает его потемневший, полный вожделения взгляд. Я принципиально отказываюсь притрагиваться к себе, чтобы снять это напряжение, и от этого злюсь на себя и на весь мир еще сильнее. Интересно, это вообще нормально — чувствовать себя преданным после оргазма, который тебе подарил лучший друг? Потому что именно это я сейчас и чувствую. Хотя, возможно, я слишком строг к Мэддену и требую от него невозможного — чтобы он сидел со мной нянчился и разгребал кашу в моей голове. Он помог мне с чисто физической стороной вопроса, но он совершенно не обязан быть моим личным гидом по миру квиров. Мэдден всегда четко знал, что он гей. У него никогда не было какого-то болезненного кризиса с каминг-аутом, потому что его родителям, в общем-то, было на него плевать. И я сейчас не про его ориентацию. Я про него самого как человека. Когда он признался им — а я тогда сидел на диване прямо рядом с ним, — всё, что они сказали: «Просто не афишируй это, пока играешь в бейсбол». А в следующем сезоне он получил ту злополучную травму. Я до сих пор иногда сомневаюсь: был ли это несчастный случай или Мэдден тогда включил режим самосаботажа, чтобы просто соскочить. Но так или иначе, с тех самых пор он открытый гей, так что ему, возможно, тупо не понять моих метаний. Может, он сейчас сам в шоке от того, что к нему грязно приставал его друг-натурал? В этом всё дело? Если так, то это же решается одним простым, коротким разговором. Типа: «Эй, Мэдисон, я тут на досуге осознал, что я вообще ни разу не натурал, и если ты не против, в следующий раз я бы очень хотел тебя поцеловать, спасибо». Ну или вообще потрогать его. Да уж, такой шанс просрал. Под одеялом становится слишком душно и душно, так что я сбрасываю его на пол, позволяя прохладному воздуху комнаты освежить лицо. Мои щеки так и высохли, липкие от старых слез. В костях поселилась свинцовая тяжесть. Я в очередной раз тянусь к телефону в робкой надежде увидеть хоть какое-то уведомление, но меня ждет тотальное разочарование. Мэдден так и не объявился. Я открываю наш чат, пальцы на автомате набивают и тут же стирают кучу вариантов: «Ты как?», «Пожалуйста, поговори со мной», «Не верится, что ты просто взял и ушел». Всё мимо, ни одно сообщение не передает то, что нужно. Да и как вообще адекватно сформулировать фразу: «Мне больно и хреново из-за того, что ты бросил меня в такой момент, ты буквально растоптал мой потенциальный каминг-аут»? Если это, конечно, вообще можно назвать каминг-аутом. Это слишком тяжелый груз, чтобы вешать его на парня. Да и вся эта ситуация в целом — сплошной груз. Лана сейчас сто процентов на работе, так что ей тоже не звякнешь, и вот я снова на исходной позиции. Друзей нет. Поговорить не с кем. Мозг, сердце и интуиция тянут меня в три разные стороны одновременно. Я со злости врубаю на телефоне авиарежим, тут же выключаю его обратно, но сообщения от этого волшебным образом не материализуются на экране. Я выпал из жизни практически на целые сутки, и ни одна живая душа этого даже не заметила. Никто не спросил, жив ли я, никому нет дела. Осознавать такое в темноте — то еще удовольствие. Мэдден — это всё, что у меня есть. И я сам всё разрушил. Я наконец заставляю себя залезть в душ и там, под струями горячей воды, даю волю слезам. Мне до безумия, до дрожи не хватает человеческого общества, поэтому ближе к вечеру я решаю выбраться из четырех стен. Самым простым вариантом было бы позвать Лану, но мне сейчас меньше всего нужны её расспросы и уж тем более осуждение в духе: «Ну я же говорила, ты полез к Мэддену, а теперь всё взорвалось». Она точно не скажет о нем ничего хорошего, а я не позволю поливать его грязью. Поэтому вместо своего привычного клуба я совершаю поступок, которого никогда в жизни от себя не ожидал. Я вбиваю в поисковик «ближайший гей-бар» и направляюсь прямиком туда. Пока я стою в очереди на входе, меня прошибает ледяной пот. Кажется, что любой прохожий сейчас ткнет в меня пальцем и во всеуслышание заявит, что мне здесь не место. Хотя, если честно, я и сам не уверен, что имею право здесь находиться. Ну да, мы один раз переспали — точнее, попьяне поразвлекались — с моим лучшим другом. Если верить слухам, натуралы в колледже занимаются таким сплошь и рядом. Я в студенческие годы в подобном замечен не был, хотя в старшей школе мы как-то поспорили на слабо, и я поцеловал приятеля, после чего весь оставшийся год обходил его по самой дальней дуге. А обходил я его только потому, что мне тогда, сука, понравилось. В памяти тут же всплывает то старое чувство жгучего стыда и неловкости от того поцелуя, и на фоне моих нынешних чувств к Мэддену весь этот пазл наконец-то начинает складываться в единую картину. Я соединяю точки на карте своего прошлого, как никогда раньше: этот пересохший рот, вспотевшие ладони, то, как я выцеплял его взглядом в самом конце школьного коридора… и каждый раз внутри всё переворачивалось от какого-то болезненного, глухого удара под дых. Это был не стыд, как я тогда внушил себе. Это был самый настоящий страх. Страх от того, что меня к нему тянуло. И это была не неловкость. Мне было с ним слишком, пугающе комфортно. Я хочу наконец разобраться в себе. Я протягиваю вышибале права, и меня без лишних вопросов пропускают внутрь. Стоит мне переступить порог, как меня плотной стеной накрывает тяжелый, вибрирующий бас клубной музыки. Я заставляю свои ноги двигаться дальше. Было бы слишком легко сейчас развернуться и дать дёру, но нет, чёрт возьми, я дойду до конца. Раз уж Мэддена нет рядом, чтобы поддержать меня, я сам, блядь, справлюсь со своим дерьмом. Перед тем как выйти к танцполу, я делаю глубокий, очищающий вдох и мысленно отдаюсь на волю течению. Здесь светло и оглушительно громко — всё, как я и ожидал, но главное отличие от моих привычных заведений бросается в глаза сразу: подавляющее большинство людей на танцполе — мужчины. Вокруг на диванчиках сидят и пьют компании, а у барной стойки, к которой я направляюсь, самозабвенно лижутся две девушки. Я нахожу свободный барный стул, заказываю выпивку и начинаю краем глаза наблюдать за происходящим через зеркало за рядами алкогольных бутылок. Кто-то танцует, кто-то целуется, люди смеются, спорят, увлеченно разговаривают. Абсолютно пестрая, разношерстная толпа. Я залипаю на эту картину так долго, что бармен успевает предложить мне еще один бокал, и я без раздумий соглашаюсь. Чуть в стороне от меня, у самого края танцпола, тусуются трое парней. Двое из них уже скинули футболки, а тот, что посередине, выглядит так, будто поймал абсолютный дзен. Я понятия не имею, где сейчас находятся их руки, но один парень увлеченно засасывает среднему шею, пока тот одновременно делит самый грязный и порочный поцелуй, что я видел в жизни, с третьим. Они находятся в своем собственном, изолированном микромире, и, надо признать, эта сцена оставляет во мне вполне однозначный отклик. Это даже близко не похоже на то, что я чувствовал с Мэдденом, но моё тело реагирует мгновенно. — Блядь, — бормочу я себе под нос, утыкаясь в стакан. — Ты как, в порядке? — интересуется бармен. — У тебя лицо аж пунцовым стало. — Я просто… я просто первый раз в таком… в месте вроде этого, — мне чертовски стыдно, что я начинаю заикаться на ровном месте, но парень лишь добродушно усмехается. — Да ладно тебе, у нас тут отличная атмосфера. — Да, это точно. Его золотисто-карие глаза оценивающе пробегаются по мне: — Дай угадаю… Ты либо только-только сделал каминг-аут, либо до сих пор сидишь глубоко в шкафу, верно? Как он умудрился считать это по одному моему виду — для меня загадка века. — Ну, что-то среднее между делом? — Это как вообще? — Я не… я просто… — я неопределенно машу рукой в сторону танцующих парней, но мой член всё еще напряжен, а на сердце висит тяжелый, чугунный груз мыслей о Мэддене. — Короче, нет. Я просто знаю, что я… кто-то из них. — На стадии самоопределения? — Эм… Ну, типа того, наверное. — Хей, да брось, это абсолютно нормально. Большинство из нас начинали именно с этого. — Серьезно? Ну… мы? Он уверенно кивает. Его непослушные черные кудри небрежно собраны в пучок на затылке, и я позволяю себе на секунду задержать на нем взгляд, оценивая внешность. Он привлекательный. До чего же это, блядь, странно и непривычно — ловить себя на мысли, что я считаю мужика горячим. Но даже признавая этот факт, я ловлю себя на другой мысли: я не хочу с ним спать. Я вообще ни с кем из них здесь не хочу спать. Мне нужен мой Мэдден. Единственный и неповторимый. — Я общаюсь с огромным количеством людей, которые сюда приходят, и этот твой потерянный взгляд я вижу постоянно. Для парней за двадцать или за тридцать сомневаться в своей ориентации — абсолютно рядовая история. Особенно для мужчин. Общество с пеленок вбивает нам в голову, какими мы «должны» быть, и мы растем, слепо веря в эти догмы. — Он пожимает shoulders. — Мне самому было двадцать четыре, когда я окончательно во всем разобрался. А пару недель назад я болтал с женщиной, которая пришла к этому только в сорок. Так что ты имеешь полное право на свой собственный, уникальный путь, и это прекрасно. В его словах действительно есть какая-то своя, особая магия. Я улыбаюсь и осушаю стакан, который он тут же бесплатно обновляет. — Этот за счет заведения. Надеюсь, ты найдешь здесь то, что ищешь. Он убегает обслуживать других клиентов, а я залпом опрокидываю в себя третью порцию. Я тоже, блядь, очень на это надеюсь, хотя после нашего разговора мне кажется, что я уже всё для себя нашел. То, через что я сейчас прохожу — это нормально. Огромному количеству людей приходится раз за разом переоценивать то, кем они себя считают, и мириться с этими переменами. И сейчас просто пришла моя очередь. Как только стакан пустеет, я на неслушающихся ногах выползаю на самый центр танцпола, чувствуя себя последним идиотом. Но идиотом крайне целеустремленным. Я никогда не был легким на подъем или спонтанным, как Мэдден, так что для меня всё это — абсолютно неизведанная территория. Судя по всему, на этой неделе у меня вообще бенефис новых ощущений. Поначалу дергаться в одиночку среди толпы выходит довольно неуклюже, но одиночество длится недолго. Вскоре прямо передо мной вырисовывается невысокий симпатичный парень со светлыми волосами, чем-то отдаленно напоминающими шевелюру Мэддена. Нас подпирают со всех сторон, так что когда он разворачивается ко мне спиной и закидывает руки мне за шею, это кажется самым естественным жестом на свете — просто обнять его за талию. Прижать к себе парня, который не является Мэдденом. Положить ладони на его плоский живот. Ощутить его крепкую грудь. Чувствовать, как он ритмично трется своей задницей о мой пах, заставляя мой член наливаться стальной жесткостью. Я не уверен, от чего именно у меня так кружится голова — от алкоголя, духоты или от этого внезапного инсайта, но окончательный ответ я получил. Мужчины меня возбуждают. Мужчины. И не только тогда, когда они абсолютно голые стоят посреди моей гостиной, создавая максимально удобные условия для моего изголодавшегося по ласке прибора. Вчера ночью Мэдден позаботился о том, чтобы мой член не чувствовал себя обделенным, и вот он снова во всеоружии, готовый к подвигам. — Может, переместимся в какое-нибудь более уединенное место? — с надеждой в голосе спрашивает симпатичный блондин. Моё сердце пускается в такой бешеный галоп, что к горлу подступает тошнота. Я ведь реально мог бы это сделать. Мог бы поехать и переспать с этим парнем, точно так же, как я проворачивал это с кучей девчонок в своем прошлом. И, судя по моим нынешним ощущениям, мне бы это чертовски понравилось. Но вместо этого из моего горла вырывается хриплое: — Я занят. — Жаль, — бросает он, но, слава богу, не усложняет ситуацию лишними расспросами. Мы танцуем еще какое-то время, пока к нему не подваливает другой парень, судя по всему, куда более перспективный в плане продолжения вечера, чем я. Как только меня оставляют одного, я тут же протискиваюсь сквозь толпу к выходу и покидаю клуб. Стоит мне шагнуть на ночную, бурлящую жизнью улицу, как холодный воздух резким щелчком возвращает меня в суровую реальность, где всё вокруг кажется совершенно чужим. Потому что я сам стал другим. Я еще не успел до конца переварить всё, что произошло, впереди тонна мыслей, которые нужно разложить по полочкам, но теперь, когда я точно знаю, что физическое влечение к мужчинам — это факт, теперь, когда я позволил себе открыться этой правде, моя ориентация больше не кажется мне каким-то жутким, концом света. Королем моего личного апокалипсиса остается только Мэдден. Если бы сегодня ночью ко мне так прижимался он, я больше чем уверен — для меня не существовало бы вообще никаких рамок и запретов. Всю дорогу до дома мой член стоит каменным столбом. Я буквально пьян от мыслей обо всех этих мужчинах в клубе, но стоит мне упасть на свою кровать и обхватить ладонью свой ствол, как из головы напрочь исчезают все посторонние лица. Остается только один человек. Я дрочу, со всей дури крутя в голове воспоминания о вчерашней ночи, бесстыдно воскрешая в памяти каждую деталь его тела, каждый контур его члена. Я заваливаю свое сознание калейдоскопом картинок, где есть только Мэдден, и когда меня наконец накрывает мощная волна разрядки, внутри разливается абсолютное, кристально чистое ощущение: всё правильно. Всё именно так, как должно быть. Я замираю, подсознательно ожидая привычного укола вины, но он так и не приходит. Вместо этого мою грудь медленно заполняет мягкая, обволакивающая волна тепла. Что бы, блядь, ни напугало его вчера до чертиков, я обязан это исправить. Я должен всё уладить и вернуть его. Мне позарез нужен Мэдден.