Нежность Хризантемы: творец в зеркале.

      Филипп стоял у стола, наблюдая, как Луций запинается над финальными строками перевода. Подвал был пропитан запахом сырого камня и копоти.       Внезапно сверху прокатился низкий утробный гул. Пол ощутимо качнулся, с потолка посыпалась пыль, а одна из ламп сорвалась и разбилась, разлив по камням маслянистую лужу. Сектанты замерли на миг, а затем взорвались криками.       — Знамение! — возопил мужчина со шрамами. — Земля пьёт кровь, как было предсказано!       Филипп едва заметно приподнял бровь.       «Какое трогательное совпадение, — подумал он. — Обычное проседание речного ила под портовыми сваями, а эти энтузиасты уже возводят его в ранг божественного откровения. Природа, кажется, решила оказать мне сомнительную честь и поучаствовать в моем побеге».       Пока в подвале разгоралась благоговейная паника, Филипп спокойно взял Луция за локоть.       — Полагаю, нам стоит воспользоваться этим театральным моментом. Пока актёры увлечены собственной драмой.       Они скользнули в боковой проход между ящиками. Сзади раздался голос Нимерии:       — Стойте! Они уходят!       Туман и возникший хаос сыграли им на руку. Филипп уверенно вёл Луция через лабиринт переулков, дважды ныряя в тень при звуке шагов. Нимерия пробиралась следом, но вскоре её голос растворился в белёсой мгле. Они ускользнули.       Когда беглецы остановились у старого причала, Луций тяжело дышал, прижимая к груди мешок.       — У меня есть знакомый, — выдохнул он. — Капитан «Тёмной струи». Должен мне услугу.       — Разумеется, — мягко улыбнулся Филипп.       «В фэнтезийном мире всегда находится именно тот знакомый, который требуется в нужный час. Какое удобно!»       Капитан оказался крепким браавосцем с глубоко обветренным, загорелым лицом, изборождённым морщинами от солнца и соли. Он встретил их без восторга, но, выслушав Луция, неохотно кивнул.       — Отплываем на рассвете. Платите серебром или языком.       — Языком, — ответил Филипп с лёгким аристократическим наклоном головы. — Высокий Валирийский в обмен на скромное место в трюме. Весьма выгодная сделка для обеих сторон, капитан.       Когда они спустились в тесную каюту, Филипп прислонился спиной к переборке и позволил себе тихий, сдержанный смешок, в нём звучала тонкая, почти меланхоличная ирония.       — Знаете, Луций, — произнёс он, глядя в низкий потолок, — я начинаю находить изысканное удовольствие в абсурдности нашего положения. Когда-то мне покровительствовала Минерва с ранних лет, хотя она сильно отличается от древнеримской богини… Под её строгим надзором я делал первые шаги… я вошел в мир поистине интересный и удивительный… Но потом одно желание женщины… Ведь только сильно любя, — иронично усмехнулся под нос Филипп, — мы становимся перед ними на колени. И тогда понеслось… драконы, розы и великие судьбы, и что самое забавное — "серая зона"... А теперь… я стал частью этого безумия, в котором природа устраивает землетрясения по заказу, а сектанты ищут в просевшем грунте божественный промысел. Поистине, боги обладают чувством юмора…       Луций посмотрел на него с беспокойством.       — Филипп, не подорвали ли твоё здоровье эти сектанты? Ты говоришь так, будто всё это всего лишь вымысел. Это какое-то безумие…       Филипп тихо рассмеялся в ответ, но смех вышел усталым и благородным.       — Безумие? Возможно. Не переживайте, друг мой. Я в полном здравии.       Снаружи уже серел рассвет, а корабль мягко покачивался на волнах Ройны, унося их прочь от туманных трущоб и фанатичных взглядов Нимерии.       Дни на «Тёмной струе» текли размеренно и однообразно, под мерный скрип снастей и плеск ройнарских вод за бортом. Корабль шёл на запад, держа курс к Королевской Гавани, и каждый новый рассвет приносил с собой солёный ветер и всё то же серое небо.       С самого первого дня капитан, которого звали Велар, нашёл для Филиппа применение. В его каюте хранилась целая кипа старых, потрёпанных свитков на Высоком Валирийском: навигационные карты, лоции, описания древних течений и тайных маршрутов, оставшихся ещё со времён былого величия Валирии. Многие из них были сильно повреждены временем, чернила выцвели, а язык был настолько архаичным, что даже образованные мореходы понимали едва ли половину.       Каждое утро Филипп спускался в капитанскую каюту, садился за грубый дубовый стол и часами работал над переводами. Он разбирал сложные термины, уточнял названия старых звёзд и подводных рифов, объяснял Велару смысл древних предупреждений о «поющих водах» и «кровавых приливах». Капитан слушал внимательно, иногда кивая своим загорелым, обветренным лицом, и в его глазах появлялось уважение.       — Ты не простой телохранитель, — пробурчал Велар однажды вечером, наливая Филиппу разбавленного вина. — Таких, как ты, в наше время мало. Говоришь на мёртвом языке, будто он твой родной.       — Просто хорошо учился когда-то, — спокойно ответил Филипп с лёгкой улыбкой. — А язык, как и вино, чем старше, тем интереснее.       Пока Филипп проводил дни за переводами, Луций медленно угасал в своей тоске. Старик почти не выходил на палубу, боясь свежего ветра, и целыми днями сидел в тесной каюте, прижимая к груди свой потрёпанный мешок. Каждый вечер, когда Филипп возвращался, Луций начинал свои причитания - тихие, но бесконечные.       — Всю жизнь я только продавал, Филипп… — бормотал он, глядя в одну точку. — Книги, свитки, старые безделушки… Что я нажил? Ни жены, ни детей, ни собственного угла с тёплым очагом. Всё продал. А теперь вот плыву, как последний лист на ветру, в чужую землю, где меня никто не знает и не ждёт. Что я там буду делать, старый и бесполезный?       Он вздыхал так тяжело, что казалось, воздух в каюте становился гуще.       — В Волантисе хоть знакомые лица были… хоть и опасные. А здесь? Чужие моря, чужие люди, чужой язык… Я уже стар для таких перемен. Боги явно забыли про меня. Филипп слушал эти жалобы день за днём, иногда кивая, иногда молча наливая старику немного вина, чтобы хоть немного его успокоить. Внутри же у него рождалась тонкая, ирония.       «Поразительно, — думал он, глядя на сгорбленную фигуру Луция. — Человек прожил целую жизнь, торгуя обрывками чужих знаний, и только теперь, когда его вырвали из привычной колеи, вдруг осознал пустоту. А я, напротив, выдернут из моей привычной жизни. Кто из нас больший изгнанник?»       Однажды вечером, после особенно долгого сеанса перевода, когда за бортом уже сгущались сумерки, Филипп вернулся в каюту и застал Луция в особенно мрачном расположении духа.       — Я даже могилы своей не заслужил, — тихо произнёс старик. — Никто не придёт положить цветы. Никто не вспомнит.       Филипп присел напротив, налил себе вина и ответил с мягкой, но глубокой иронией:       — Знаете, Луций, в этом и заключается самая изысканная жестокость судьбы, — произнёс Филипп, глядя на тёмную поверхность вина в кубке. — Одни всю жизнь ищут дом и не могут его найти. Другие, как я, внезапно осознают, что дом где-то далеко… Ты протягиваешь к нему руку, а он растворяется в воздухе, словно мираж. Из-за прихоти Провидения ты вынужден оставаться вдали от него. Ты ощущаешь его, вспоминаешь каждую деталь, но не можешь дотянуться. А чтобы вернуться, ты должен пройти через всё то, что когда-то сам написал в своей истории.       Он сделал небольшой глоток и добавил чуть тише, почти себе под нос:       — Так что не отчаивайтесь так сильно, мой друг. Возможно, в этой чужой стране вас действительно ждёт именно то, чего вы никогда не искали. А у меня… у меня будет совсем другая история.       Луций долго молчал, глядя в стену каюты. Потом неожиданно выпрямился и заговорил уже более твёрдым голосом — в нём впервые за многие дни появилась решимость:       — Мы плывём в Королевскую Гавань? Если уж Варис смог достать вас там, то, скорее всего, достанет и здесь… Нет, мне это не по силам. Я сойду в Староместе. Затеряюсь в толпе. У меня есть немного денег. Куплю небольшой участок земли и буду выращивать виноград. Филипп приподнял бровь, но промолчал, давая старику договорить.       — Вино… — задумчиво продолжил Луций, и в его глазах впервые за долгое время мелькнула искра. — Я всегда хотел научиться делать вино. Может, и стоит попробовать. Деньги есть… Сойду в Староместе, как только корабль причалит. А ты, мой мальчик, уж как-нибудь без меня. Годы для таких приключений уже не те.       Он внезапно улыбнулся — слабо, но искренне, словно сам удивился своим словам. Перед Филиппом сидел уже не тот сгорбленный, причитающий торговец, который недавно дрожал в волантийских трущобах, а человек, только что решивший наконец-то выбрать свою судьбу. Снаружи тихо шумело море. Корабль уверенно резал волны, унося двух невольных спутников всё дальше от прошлого и всё глубже в неизвестность.