Духовная дева под сакурой

Реплика на полях: два века назад отношение к браку очень сильно отличалось от того, что мы видим сейчас. У нас отпала необходимость сурового выживания, теперь один человек спокойно может себя прокормить. Соответственно, от партнёра мы ждём прежде всего не обеспечения базового функционала, а любви, совпадения привычек и ценностей, эмоционального и физического комфорта. Парадоксальным образом мы сейчас в среднем живём беднее, но намного свободнее и счастливее. Слово «беднее» — не вполне точное. Уровень жизни неуклонно растёт: да, между мной, любым моим читателем и Джоном Рокфеллером пропасть. Однако если я наступлю на ржавый гвоздь, то я пойду в больницу и сделаю противостолбнячную сыворотку по ОМС, а Джон Рокфеллер (и любой человек XIX века) с очень высокими шансами от такого загнётся. Брак в XIX веке — это сделка, обеспечивающая передачу состояния по наследству, инструмент завязывания родственных и политических связей, инструмент власти и влияния. Мнение брачующихся чаще всего никого не волновало. Разумеется, уже во времена Александра I и Александра Сергеевича Пушкина в среде дворянства брак-сделка, слава тебе, Господи, постепенно начинает уходить в прошлое, дворяне всё чаще женятся если не по любви, то взаимной склонности. Здесь важно сделать важную оговорку: женщина надеется, что в браке по любви к ней будут хорошо относиться, будут замечать её желания и чувства. Мужчина в браке по любви рассчитывает приобрести в первую очередь единомышленницу и помощницу, готовую всегда и во всём жить его интересами. Реальная жизнь, скажем ей за это спасибо, довольно быстро вносила в эти розовые мечты с обеих сторон поправку на реальность, и люди не только видели друг в друге настоящих, но и учились договариваться. Очень быстро обе стороны понимали, что самая страстная любовь не гарантирует ничего, если у супругов нет общих жизненных ценностей (см. историю замужества Софьи Потоцкой-младшей). Не вступать в брак к XIX веке было, во-первых, экономически невыгодно (положение старой девы было финансово зависимым и унизительным), а во-вторых, позорно. Каков был средний возраст вступления в брак? Здесь всё зависело не только от сословия, но и от прослойки внутри самого сословия. Крестьянство, в особенности беднейшее, стремилось как можно быстрее выпихнуть и дочерей, и сыновей в брак. Здесь действовала скорее допетровская норма, когда женатый человек считался совершеннолетним. Кроме того, этот вопрос периодически пересматривался на государственном уровне. В истории, разумеется, случалось всякое, включая и политические браки маленьких девочек со взрослыми мужчинами, и детские браки, например, в 1447-м году пятилетнюю дочь тверского князя Бориса Александровича выдали замуж за будущего Ивана III, которому тогда было семь. Венчание, однако, состоялось пятью годами позже. Однако заметим, что церковь не считала нормой подобные вещи. Как правило, в городской среде мужчины женились в 20-24 года, женщины — в 14-17 лет. Пётр I брачную норму меняет: для мужчин минимальный возраст вступления в брак становится 20, для женщин — 17 лет. Правда, это правило действовало для дворян, число которых составляло меньше двух процентов, для всех остальных правила не менялись. В 1774-м году происходит новое изменение законодательной нормы. Согласно указу Синода, юношам брак дозволялся с пятнадцати лет, а девушкам — с тринадцати. Нет, наши предки не были поголовно педофилами, здесь дело в другом. Центр жизни семьи и особенно крестьянской семьи в восемнадцатом веке не секс, а совместное выживание и воспроизводство рабочих рук для крестьянского хозяйства. Репродуктивная стратегия наших прабабушек и прадедушек была проста и цинична: рожай сколько можешь, детей много, дети стоят дёшево, авось кто-нибудь да выживет. Реальная цель указа состояла в следующем: установить запрет на венчание несовершеннолетних женихов с «возрастными» невестами. Подобная практика применялась в ряде епархий у крестьян. Из текста, к примеру, следует, что у некоторых родителей было заведено «малолетних своих детей, лет 8 и 10 и 12 женить, и брать за них девок лет по 20 и более». Согласно мнению Татьяны Бернштам, советского и российского этнографа, подобные брачные обычаи почти повсеместно практиковались на русском Севере. Семье жениха нередко требовались уже достаточно опытные, сильные, выносливые работницы, потому в этих краях было принято выдавать малолетних сыновей за куда более взрослых девушек, а порой и за зрелых женщин, которые — вот она страна духовноскрепия — сожительствовали скорее с их отцами и старшими братьями. Как обстояли дела у дворянства, которое жило намного лучше всех остальных поданных российского императора? Первое, что необходимо проговорить: дворянство как сословие было очень разнородным. Были и те, кто едва владел десятком душ, были и крупные землевладельцы, и царская семья. Оговоримся сразу, что ранние браки дочерей Павла I были частью политических альянсов с той же Австрией и немецкими княжествами, дочери царской фамилии были куда менее свободны в выборе, чем их титулованные сверстницы. Дворянки же в среднем выходили замуж около двадцати лет, возраст «старой девы» начинался, в зависимости от губернии, с двадцати пяти-двадцати восьми, однако отметим, что да, такое случалось редко, но бывало, что дворянка выходила впервые замуж в двадцать пять и даже старше, как, например, мать самого Толстого, в девичестве княжна Марья Николаевна Волконская. Она вообще вышла замуж в немыслимые для эпохи тридцать два года, а его бабушка в двадцать девять лет. Какой вывод мы делаем? Законодательная норма отталкивается от минимального порога. Высокий уровень благополучия и богатства семьи, как правило, означал более позднее замужество. Разумеется, существовали и общественные ожидания, однако в случае высокопоставленной и родовитой невесты могли подвинуться. Знатная, тем более, титулованная дворянка — это политический и социальный актив семьи. Несмотря на то, что женское дворянское образование той эпохи во многом отличалось поверхностностью и бессистемностью, его много и справедливо ругали, в богатых и влиятельных семьях хорошее образование и воспитание — обязательный пункт программы. Кроме того, идеи Руссо сделали своё чёрное дело, и до верхней прослойки российского дворянства дошло, что своих детей надо любить и давать им лучшее из того, что можешь. Здесь важно уточнить: Волконские, Оболенские, Вяземские, Шуваловы, Бибиковы, Шереметьевы — это семьи, где есть как политический и финансовый, так и личный ресурс. Российская дворянка вела дом, следила за расходами и доходами семьи, кроме того, выполняла социально-представительские функции в обществе и при дворе. Что входило в круг тогдашнего представления о хорошем образовании для дворянской женщины: то, что пригодится в жизни. Два-три иностранных языка, хорошие манеры, бухгалтерских учёт, арифметика, грамматика, история, география, этикет, закон божий, музыка и рисование (последние два предмета мыслились как серьёзный социальный актив). Барышня из знатной дворянской семьи — это капитал, который надо не только достойно взрастить, но и разместить. Хорошее образование требует времени. Отбор приличного жениха — процесс не быстрый. Ещё желательно проследить, чтобы дочь была счастлива в браке, так как и её дети — воплощение связи и союза двух семей. Императорские дочери и сестры — скорее исключение из правил. Они — сверхценный и сверхстатусный политический ресурс, в их случае речь шла не о любви и даже не о склонности, а о заключении дипломатических союзов. Старшие дочери Павла I вышли, а точнее сбежали замуж очень рано, но кто бы на их месте не унёс ноги от такого отца любым возможным и законным способом? После смерти Павла I ни о каком замужестве в пятнадцать-шестнадцать лет в доме Романовых больше не слышали. К чему был весь этот пассаж? Да к тому, что жизнь княжны Марьи не похожа на жизнь дворянской девушки той эпохи. Мы не знаем её точного возраста, Толстой в первом издании романа оговаривался, что ей двадцать лет. Однако отец и окружающие ведут себя так, словно княжна Марья — не завидная невеста с богатым приданым и дочь екатерининского генерал-аншефа, а без пяти минут старая дева. Всю дорогу Толстой подчёркивает нам некрасивость княжны, её болезненный вид, худобу, костлявость, некрасивое выражение жертвы, тяжелую походку, особенно подчёркивая, что «она была так дурна, что ни одной из них не могла прийти мысль о соперничестве с нею; поэтому они совершенно искренно, с тем наивным и твердым убеждением женщин, что наряд может сделать лицо красивым, принялись за ее одеванье». Ну вообще-то хорошая причёска, уместно подобранное платье и украшения вместе с уверенностью в себе, собственной красоте и силе могут скорректировать не самую блестящую внешность. Люди в большинстве своём смотрят не на черты лица в отдельности, а на гармонию внешности в целом, на то, что мы своим образом транслируем. За всю свою жизнь автор этих заметок видел ровно одну по-настоящему некрасивую женщину: сочетание болезненной, просто ужасающей худобы, падающих линий в лице, неправильного прикуса и желтоватого оттенка кожи и впрямь способно произвести тягостное впечатление. Толстой постоянно, на протяжении всех четырёх томов, подчёркивает внешнюю некрасивость княжны Марьи и противопоставляет её безобразию кроткие лучистые глаза. Сдаётся, есть у меня мысль в духе вульгарного фрейдизма, что и через сексуально привлекательную, жизнерадостную Наташу, и через замученную княжну Марью и через количество собственных детей Лев Николаевич пытался рефлексировать собственную непривлекательность, доказать себе, что на самом деле он ещё ого-го, и утвердить собственную власть. Помните, я говорила, что, судя по тому, как всеведущий автор ненавидит Элен, для него явно красота равна власти. Княжна Марья демонстративно лишена намека и на красоту, и на телесность, и, как следствие, на власть. Всю дорогу персонаж будет отказываться от своей воли, но банальное человеческое стремление к счастью и свободе постоянно будет так или иначе подспудно в героине вылезать. Пока посмотрим на текст: у нас создаётся впечатление, что сватовство Анатоля — это для княжны Марьи буквально последний шанс. Хотя жаждущих породниться со старой дворянской семьёй, да ещё с княжеским родом, потому что богатая невеста не может быть безобразна, должны быть толпы. Сама сцена сватовства подготовлена через суету и жалкость, Толстой опять походы пинает Лизу, которая вообще-то для своей золовки пыталась сделать хоть что-то и отстала сразу же, услышав чужое «нет». «Маленькая княгиня, взяв платье из рук горничной, подходила к княжне Марье. — Нет, теперь мы это сделаем просто, мило, — говорила она. Голоса ее, m-lleBourienne и Кати, которая о чем-то засмеялась, сливались в веселое лепетанье, похожее на пение птиц. — Non, laissez-moi, [Нет, оставьте меня, ] — сказала княжна. И голос ее звучал такой серьезностью и страданием, что лепетанье птиц тотчас же замолкло. Они посмотрели на большие, прекрасные глаза, полные слез и мысли, ясно и умоляюще смотревшие на них, и поняли, что настаивать бесполезно и даже жестоко. — Aumoinschangezdecoiffure, — сказала маленькая княгиня. — Jevousdisais, — с упреком сказала она, обращаясь к m-lleBourienne, — Marieie a unedecesfigures, auxquellescegenredecoiffurenevapasdutout. Maisdutout, dutout. Changez de grace. [По крайней мере, перемените прическу. У Мари одно из тех лиц, которым этот род прически совсем нейдет. Перемените, пожалуйста. ] — Laissez-moi, laissez-moi, toutcam'estparfaitementegal, [Оставьте меня, мне всё равно, ] — отвечал голос, едва удерживающий слезы». Лиза, заметим, всё ещё воспитана и корректна, но когда человек замучен бесконечными примерками, папенькой и собой, то случается то, что случается. Плюс, княжна Марья всё это сватовство воспринимает как оскорбительное для себя. И вот посреди этого глубокого эмоционального днища впервые проговаривается то, чего героиня хочет на самом деле. «Ей представлялся муж, мужчина, сильное, преобладающее и непонятно-привлекательное существо, переносящее ее вдруг в свой, совершенно другой, счастливый мир. Ребенок свой, такой, какого она видела вчера у дочери кормилицы, — представлялся ей у своей собственной груди. Муж стоит и нежно смотрит на нее и ребенка. «Но нет, это невозможно: я слишком дурна», думала она». Здесь, конечно, можно цитировать погонными метрами. Знаете, что здесь любопытно? В начале этого года я читала третьесортную книжку по вселенной Стивена Кинга, где главная героиня думала о себе и своём муже практически в тех же самых категориях своего ничтожества и подобострастия перед загадочной и всевластно-преобладающей мужской силой. Княжна Марья в силу своего воспитания и религиозности, считающей тело и телесность штукой глубоко греховной, не смеет думать о супружеской любви и сексе в категории иной, чем деторождение и роль Мадонны с младенцем. Но зафиксируем: героиня хочет свою семью, хочет выйти замуж и хочет родить детей. Всё это бедная княжна Марья получит только после смерти отца, буквально воспроизведя в более лёгкой версии модель отношений, к которой она привыкла. Это такое классическое бегство от свободы по Эриху Фромму, что лично у меня шевелятся волосы на голове. Заметим, что княжна Марья вообще ничего плохого не хочет, однако даже невиннейшие мечты пугают её чуть ли не до обморока и экзистенциального ужаса. И понятно, почему: княжна Марья боится, что таким образом покушается на власть Бога и одновременно власть отца. «В душе княжны Марьи было мучительное сомненье. Возможна ли для нее радость любви, земной любви к мужчине? В помышлениях о браке княжне Марье мечталось и семейное счастие, и дети, но главною, сильнейшею и затаенною ее мечтою была любовь земная. Чувство было тем сильнее, чем более она старалась скрывать его от других и даже от самой себя. Боже мой, — говорила она, — как мне подавить в сердце своем эти мысли дьявола? Как мне отказаться так, навсегда от злых помыслов, чтобы спокойно исполнять Твою волю? И едва она сделала этот вопрос, как Бог уже отвечал ей в ее собственном сердце: «Не желай ничего для себя; не ищи, не волнуйся, не завидуй. Будущее людей и твоя судьба должна быть неизвестна тебе; но живи так, чтобы быть готовой ко всему. Если Богу угодно будет испытать тебя в обязанностях брака, будь готова исполнить Его волю». И вот в таком состоянии ума и духа княжна Марья идёт в гостиную. Что мне хочется здесь отметить? Притом, что Смоленск начала XIX века — крупный губернский город, княжна Марья ведёт себя так, словно она никаких молодых людей кроме брата в глаза не видела, что немножко антинаучная фантастика. Да, провинциальная дворянка вроде Татьяны Лариной в юности при виде министра могла и стушевался, и смутиться. Но Болконские — Рюриковичи, они старая, допетровская аристократия и потомки удельных князей. Обычно мальчикам и девочкам из настолько старых и родовитых семей уверенность в себе, чувство уместности и способность взять с каждым собеседником верный тон старались вложить с младых ногтей. От аристократки Александровской эпохи ожидалось, что она будет в первую очередь хозяйкой большого дома, что она будет много бывать в обществе, поддерживая карьеру своего мужа в том числе и через дружбу с другими дамами — жёнами высокопоставленных мужей. Главная задача такого вот аристократического и скорее придворного воспитания — сделать так, чтобы человек в любой ситуации мог сохранить самообладание, выдержку, чувство собственного достоинства и присутствие духа, какая бы дичь вокруг ни творилась. Это, прежде всего, умение быть совершенно естественным в любой ситуации и не терять лица и чувства опоры на себя. Разумеется, в реальности всё очень зависело и от родителей, и от гувернёров, и от семейных отношений, принятых в том или ином доме. Однако, например, Катрин Лаваль — в замужестве княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая и Софья Потоцкая-младшая, жена графа Павла Киселёва, описанные мной вещи вполне умели. Справедливости ради отмечу, что придворное и аристократическое воспитание отлично ломало души и создавало высоко функциональных невротиков вроде Марии Николаевны Раевской, но весь этот спич был к тому, барышня, получившая соответствующее воспитание и имеющая вполне определённое представление о своем месте в мире, не будет вот так теряться. Она скорее подумала бы: «Этот худородный Гедеменович, дядюшка которого хвастался подаренными покойный императором бриллиантами, пытается меня смутить? Что?! Плохое знакомство». Барышня подобного склада характера и воспитания знала бы: выбирает она и её отец. Это ей должны понравиться, а не наоборот, она здесь богатая и знатная невеста, а не бедная бесприданница. Само собой, ничего этого мы не увидим. Лев Николаевич показывает нам до крайности запуганную бедную родственницу, которая смущена, растеряна и не владеет собой. «Она видела только что-то большое, яркое и прекрасное, подвинувшееся к ней, когда она вошла в комнату. Сначала к ней подошел князь Василий, и она поцеловала плешивую голову, наклонившуюся над ее рукою, и отвечала на его слова, что она, напротив, очень хорошо помнит его. Потом к ней подошел Анатоль. Она всё еще не видала его. Она только почувствовала нежную руку, твердо взявшую ее, и чуть дотронулась до белого лба, над которым были припомажены прекрасные русые волосы. Когда она взглянула на него, красота его поразила ее. Анатоль, заложив большой палец правой руки за застегнутую пуговицу мундира, с выгнутой вперед грудью, а назад — спиною, покачивая одной отставленной ногой и слегка склонив голову, молча, весело глядел на княжну, видимо совершенно о ней не думая». Ага, и Анатоль в своём репертуаре: сразу, ещё не представившись и не получив разрешения поцеловать руку, сразу лезет в чужие телесные границы. Вообще то, как он себя ведёт — это грубое нарушение приличий и этикета. Ну и да, отметим, что княжне Марье отчаянно нравятся здоровые, наглые и витальные красавчики, то есть она ищет в мужчинах тех качеств, которых начисто лишена сама. Николай Ростов плюс-минус из того же типажа. «Кроме того в обращении с женщинами у Анатоля была та манера, которая более всего внушает в женщинах любопытство, страх и даже любовь, — манера презрительного сознания своего превосходства. Как будто он говорил им своим видом: «Знаю вас, знаю, да что с вами возиться? А уж вы бы рады!» Дней, когда не подвозили авторской мизогинии — ноль, просто ноль. Что ещё нужно отметить в этом многогрешном отрывке: княжна Марья настолько нервничает, что вообще не замечает ни плохого отношения к ней, ни того, что он сразу же начинает интересоваться мадемуазель Бурьен, ни того, что Анатоль — дурак, который даже одноходовками не мыслит. Человек слишком захвачен мыслью о своей возможно сбывшейся мечте, а кроме нервов и тревоги княжну Марью отчаянно шарашит гормонами, что удивительно: в двадцать лет человек уже вполне собой владеет и умеет не идти на поводу у импульсов и вожделения. «Анатоль весьма охотно отвечал француженке и, улыбаясь, глядя на нее, разговаривал с нею про ее отечество. Увидав хорошенькую Bourienne, Анатоль решил, что и здесь, в Лысых Горах, будет нескучно. «Очень недурна! — думал он, оглядывая ее, — очень недурна эта demoiselledecompagn. [компаньонка. ] Надеюсь, что она возьмет ее с собой, когда выйдет за меня, — подумал он, — lapetiteestgentille». [малютка — мила. ] У меня только один вопрос: как Анатоль с таким феерическим уровнем тупости ухитрился дожить аж до 1812-го года? У него цель: очаровать княжну Марью, понравится её отцу и жениться. Достигает ли он хоть одной из целей? Ни-чер-та. Анатоль идёт на поводу у собственного нижнего этажа и с треском проигрывает возможность выгодного брака. Он не думает о последствиях, не думает о том, что надо хоть до свадьбы соблюдать приличия, не думает, как бы выставить себя в лучшем свете. Нет. У Анатоля есть только одно: «Я хочу, я хочу прямо здесь и сейчас, а там хоть трава не расти». А тем временем нам подвезли вайб эмоционального инцеста, старческого эгоизма и прочего цирка-шапито. Что любопытно в этом отрывке: старый князь отлично видит реальность, понимает причины своих поступков по отношению к дочери, но ничего не делает для того, чтобы изменить свою манеру поведения. И знаете, здесь пропадает всякое желание его оправдывать, хоть он в финале отговаривается тем, что «пусть он будет её достоин». Так мог бы думать любящий и ответственный отец, который желает своей дочери добра и беспокоится о её будущем, но для старого князя Болконского княжна Марья (и князь Андрей в меньшей степени) — ресурс и еда. Вернее, еда — их боль и душевные страдания. Вот честное слово, я не знаю, кто из двух отцов хуже: князь Василий или отец княжны Марьи. Князь Василий — заурядный мелкий бес, он за весь роман не делает ничего хорошего; старый князь Болконский раз за разом делает своим детям больно и рушит их счастье. О том, что дочь имеет право на счастье, на свою семью, он вообще не думает. Князя занимают исключительно собственные чувства, и вот здесь, мне кажется, лежит ключ к тому, какой кошмар и террор творил старик Болконский по отношению к своим детям: он ужасающе боялся, что станет не нужен, что дети уйдут в свою жизнь, а потому так жестоко обесценивал любовь княжны Марьи к племяннику и кривил рожу от идеи второй женитьбы сына. Дело не в Наташе, точно такого же отвратительного отношения удостоилась бы девушка хоть из Шереметьевых, хоть из Нарышкиных. Просто в глазах старого князя Болконского его дети никого не имеют права любить больше отца, и именно отца, служение ему должны ставить в центр собственной жизни и мира. И больше всего старого князя волнует неизменность своей власти. «Его сердило то, что приезд этих гостей поднимал в его душе нерешенный, постоянно заглушаемый вопрос, — вопрос, насчет которого старый князь всегда сам себя обманывал. Вопрос состоял в том, решится ли он когда-либо расстаться с княжной Марьей и отдать ее мужу. Князь никогда прямо не решался задавать себе этот вопрос, зная вперед, что он ответил бы по справедливости, а справедливость противоречила больше чем чувству, а всей возможности его жизни. Жизнь без княжны Марьи князю Николаю Андреевичу, несмотря на то, что он, казалось, мало дорожил ею, была немыслима. <….>Князь Василий привез своего сына, очевидно, с намерением сделать предложение и, вероятно, нынче или завтра потребует прямого ответа. Имя, положение в свете приличное. «Что ж, я не прочь, — говорил сам себе князь, — но пусть он будет стоить ее. Вот это-то мы и посмотрим». Ну а дальше нам давненько не подвозили публичного унижения княжны Марьи. Знаете, это глубоко отвратительно: говорить о собственной дочери так, словно её нет и словно она неживая. «— Это ты для гостей так убралась, а? — сказал он. — Хороша, очень хороша. Ты при гостях причесана по-новому, а я при гостях тебе говорю, что вперед не смей ты переодеваться без моего спроса. — Это я, monpиre, [батюшка, ] виновата, — краснея, заступилась маленькая княгиня. — Вам полная воля-с, — сказал князь Николай Андреевич, расшаркиваясь перед невесткой, — а ей уродовать себя нечего — и так дурна. И он опять сел на место, не обращая более внимания на до слез доведенную дочь. — Напротив, эта прическа очень идет княжне, — сказал князь Василий». Счастье старого князя, что дочь ни разу не попыталась за все его художества накормить папеньку грибочками. Обратим внимание, что старый князь чудовищно больно лупит дочь по больному месту: княжна Марья не принимает собственной некрасивости, тяжело переживает её. И да, это попытка лишить последних крох свободы и заявка на контроль. Лиза, заметим, за бедную головку заступается. Советские литературоведы в этой сцене очень любили противопоставлять честность и солдатскую прямоту старого князя лести князя Василия, но, простите, человек, который хоть как-то с помощью светского такта пытается спасти положение лучше солдафона уже хотя бы тем, что не топит ту, кому и так мучительно унизительно и плохо. Разговор отцов, где князь Василий со сноровкой опытного продавца пытался впарить старику Болконскому ненужный товар, я пропущу, как и сентименталистский дейдриминг мадемуазель Бурьен. Обратимся к Анатолю. Честное слово, у меня такое чувство, будто герой не понимает, как должно и не должно себя вести. Ну и опять фрейдизм имени «звериного» чувства подвезли. И вот здесь, на самом деле, содержится ответ на вопрос, что такое Анатоль и Элен: то, что по-французски называлось «прекрасное животное». Ну или два сверхъестественно привлекательных суккуба, которые победительны, соблазнительны и которым никто не может оказать, потому что и мужчины, и женщины при их виде текут и плывут. «Несмотря на то, что Анатоль в женском обществе ставил себя обыкновенно в положение человека, которому надоедала беготня за ним женщин, он чувствовал тщеславное удовольствие, видя свое влияние на этих трех женщин. Кроме того он начинал испытывать к хорошенькой и вызывающей Bourienne то страстное, зверское чувство, которое на него находило с чрезвычайной быстротой и побуждало его к самым грубым и смелым поступкам». Анатоль вообще не думает ни об уместности своего поведения, ни о выгоде, ни о том, чтобы произвести на будущего тестя благоприятное впечатление. Чувство такое, что все мозги в семье достались князю Василию и Элен, которая ну хотя бы иногда о своей выгоде думает. У Анатоля сознательности не больше, чем у оленя во время гона. Да, оно красивое и тупое. «Княжна Марья с мучительным и радостным волнением чувствовала на себе его взгляд. Любимая соната переносила ее в самый задушевно-поэтический мир, а чувствуемый на себе взгляд придавал этому миру еще большую поэтичность. Взгляд же Анатоля, хотя и был устремлен на нее, относился не к ней, а к движениям ножки m-lle Bourienne, которую он в это время трогал своею ногою под фортепиано. M-lle Bourienne смотрела тоже на княжну, и в ее прекрасных глазах было тоже новое для княжны Марьи выражение испуганной радости и надежды». Всякий раз, когда толстовские герои, что мужчины, что женщины начинают испытывать радость и надежду, автор с каким-то особым удовольствием разбивает их мечты. Мечты или иллюзии? Княжна Марья ослеплена именно иллюзией. Ровно по той причине, что у неё нет сил вывозить реальность и правду, ровно по той причине, что она неопытна и живёт мечтой о могучем избавителе, который унесёт её как царевну из царства Кащея в мир живых. Увы, как мы вскоре увидим, Иван-царевич окажется даже не Иваном-дураком. На то, чтобы видеть реальность как она есть, на то, чтобы принимать правду об окружающих и себе, нужны силы, нужен опыт, а откуда они возьмутся у княжны Марьи, если она всеми силами уворачивается и от опыта, и от воли, и от жизни? Музыка здесь, конечно, — в чистом виде средство побега в мир мечты, в иллюзии, где княжне Марье хотя бы тепло и где ей кажется, что хотя бы подруга её любит. И да, следующий отрывок показывает, до какой степени княжна Марья одинока и несчастна и до какой степени её голова забита типичным романным дискурсом эпохи рубежа веков о дьявольской мужской сексуальности, которая одновременно и дорога в погибель, и то, что до обморока желанно. (Свободы, свободы у тебя не было и не будет, свобода тебе нужна, а не мужик). «Неужели он мой муж, именно этот чужой, красивый, добрый мужчина; главное — добрый», думала княжна Марья, и страх, который почти никогда не приходил к ней, нашел на нее. Она боялась оглянуться; ей чудилось, что кто-то стоит тут за ширмами, в темном углу. И этот кто-то был он — дьявол, и он — этот мужчина с белым лбом, черными бровями и румяным ртом». Знаете, что я ещё думаю, глядя вот на это благолепие? Толстой, когда пишет своих мужиков, почти никогда, если это, конечно, не мудаки, не даёт вот этого момента восхищения именно к внешности и влечения именно к телу. Зато когда Лев Николаевич пишет женское полузадушенное влечение к «красивым мужикам в форме», там вот этого момента любования, которое буквально в шаге от влечения, хоть ложкой. А ещё из этого отрывка видно, как бедная княжна Марья нещадно на Анатоля проецирует и собственные качества, и то, чего отчаянно хотела бы получить сама, ну и то, как она, будучи вот в этой эйфорической предобморочной влюбленности, по сути, придумывает предмет своей любви, как в общем, делают все котики-невротики. Зрелая любовь прежде всего зрячая, но до настоящей зрелости не доживает ни один из толстовских персонажей. В монологе старого князя прекрасно примерно всё. И примерно всё вызывает острое желание бить этого старого деспота и эгоиста, который довёл свою дочь до жалкого и скотского состояния, девятисвечным канделябром. Мыслей о том, как будет жить дочь после его смерти, что она будет в семье брата фактически на положении приживалки — ноль. Мыслей о том, что этот кобель не достоин моей девочки — ноль. Старый князь только о своём задетом самолюбии, а ещё, если вспомнить, что он думал о внешности дочери раньше «не хороша, дурна», то это очень, очень трудно интерпретировать иначе, чем: «И никуда ты от меня не денешься». Вайбы эмоционального инцеста вошли в этом чатик – 2. Но тогда и мысли старого князя звучат скорее подозрительно похоже на мысли того, кто боится, что его променяют на того, кто красивее и моложе (Скажите мне, что у меня глюки). Ну и да, старый князь не думает о чувствах дочери, о том, что брак с таким тупицей был бы несчастием для неё, он думает о том, что это его жизнь приехали расстраивать. Он думает о том, что дочь вертит хвостом, но вообще не думает о своём поведении, о том, что дочь из этого серпентария пытается сбежать, по сути, единственным законным и доступным ей способом — через замужество. Он не думает, что княжна Марья могла искреннее влюбиться и ошибиться в своём выборе, не думает, что, возможно, где-то ошибся, был жесток и несправедлив с дочерью, раз она готова побежать за первым, кто сказал доброе слово… Ничего этого мы не видим. Для старого князя дочь глупа и безобразна сама по себе. Своей ответственности в душевной боли дочери, в том, что она получилась именно такая, старый князь не признает даже на смертном одре после инсульта «Первый встречный показался — и отец и всё забыто, и бежит кверху, причесывается и хвостом виляет, и сама на себя не похожа! Рада бросить отца! И знала, что я замечу. Фр… фр… фр… И разве я не вижу, что этот дурень смотрит только на Бурьенку (надо ее прогнать)! И как гордости настолько нет, чтобы понять это! Хоть не для себя, коли нет гордости, так для меня, по крайней мере. Надо ей показать, что этот болван об ней и не думает, а только смотрит на Bourienne. Нет у ней гордости, но я покажу ей это»… Сказав дочери, что она заблуждается, что Анатоль намерен ухаживать за Bourienne, старый князь знал, что он раздражит самолюбие княжны Марьи, и его дело (желание не разлучаться с дочерью) будет выиграно, и потому успокоился на этом. Он кликнул Тихона и стал раздеваться. «И чорт их принес! — думал он в то время, как Тихон накрывал ночной рубашкой его сухое, старческое тело, обросшее на груди седыми волосами. — Я их не звал. Приехали расстраивать мою жизнь. И немного ее осталось». Обычно героев Чехова принято ругать за безволие и амёбность, но Чехов доводит до предела именно толстовский принцип. Именно у Толстого герои не выкидывают из своей жизни подлецов и негодяев, привет, Пьер, привет, Николай. Старый князь вот тоже хотел прогнать мадемуазель Бурьен, однако вместо этого приблизил француженку к себе, жестоко оскорбляя при этом чувства дочери. «Старый князь в это утро был чрезвычайно ласков и старателен в своем обращении с дочерью. Это выражение старательности хорошо знала княжна Марья. Это было то выражение, которое бывало на его лице в те минуты, когда сухие руки его сжимались в кулак от досады за то, что княжна Марья не понимала арифметической задачи, и он, вставая, отходил от нее и тихим голосом повторял несколько раз одни и те же слова. Он тотчас же приступил к делу и начал разговор, говоря «вы». — Мне сделали пропозицию насчет вас, — сказал он, неестественно улыбаясь. — Вы, я думаю, догадались, — продолжал он, — что князь Василий приехал сюда и привез с собой своего воспитанника (почему-то князь Николай Андреич называл Анатоля воспитанником) не для моих прекрасных глаз. Мне вчера сделали пропозицию насчет вас. А так как вы знаете мои правила, я отнесся к вам. — Как мне вас понимать, monpere? — проговорила княжна, бледнея и краснея. — Как понимать! — сердито крикнул отец. — Князь Василий находит тебя по своему вкусу для невестки и делает тебе пропозицию за своего воспитанника. Вот как понимать. Как понимать?!.. А я у тебя спрашиваю. — Я не знаю, как вы, monpere, — шопотом проговорила княжна. — Я? Я? Что ж я-то? Меня-то оставьте в стороне. Не я пойду замуж. Что вы? Вот это желательно знать. Княжна видела, что отец недоброжелательно смотрел на это дело, но ей в ту же минуту пришла мысль, что теперь или никогда решится судьба ее жизни. Она опустила глаза, чтобы не видеть взгляда, под влиянием которого она чувствовала, что не могла думать, а могла по привычке только повиноваться, и сказала: — Я желаю только одного — исполнить вашу волю, — сказала она, — но ежели бы мое желание нужно было выразить… Она не успела договорить. Князь перебил ее. — И прекрасно, — закричал он. — Он тебя возьмет с приданным, да кстати захватит m-lleBourienne. Та будет женой, а ты… Князь остановился. Он заметил впечатление, произведенное этими словами на дочь. Она опустила голову и собиралась плакать. — Ну, ну, шучу, шучу, — сказал он. — Помни одно, княжна: я держусь тех правил, что девица имеет полное право выбирать. И даю тебе свободу. Помни одно: от твоего решения зависит счастье жизни твоей. Обо мне нечего говорить». Знаете что, я отказывают комментировать вот эту сцену и считать её чем-то иным, кроме как жестоким и утончённым моральным издевательством, где формально сказаны верные слова, но сказаны при этом не из позиции любви и ответственности, а из позиции превосходства и власти. «Она шла прямо перед собой через зимний сад, ничего не видя и не слыша, как вдруг знакомый шопот m-lleBourienne разбудил ее. Она подняла глаза и в двух шагах от себя увидала Анатоля, который обнимал француженку и что-то шептал ей. Анатоль с страшным выражением на красивом лице оглянулся на княжну Марью и не выпустил в первую секунду талию m-lleBourienne, которая не видала ее». Сцена, конечно, ужасная. И опять сексуальное желание обозначается через зверско-страшное выражение лица. Само собой, княжна Марья после такого отказывает Курагиным. А теперь очень неприятный момент: почему я всё же считаю княжну Марью дурой? Потому что из всех способов выхода из ситуации она выбирает самый всратый и ведётся на «страстное раскаяние» мадемуазель Бурьен. Что бы сделала умная барышня, получившая хорошее образование и придворное воспитание? Сделала бы то, в чём всегда были сильны вот такие девушки, получившие придворное и аристократическое воспитание: по полной бы использовала свой социальный интеллект и социальный ресурс, выжала бы попросту максимум из минуса, из заведомо проигрышной для себя ситуации — все двести процентов выгоды. Здесь все упирается в моральные качества барышни и её готовность рисковать ради того, чтобы сменить фамилию. Умная и порядочная девушка отказала бы Анатолю и написала бы Жюли Карагиной из серии: «Друг мой, я знаю, что дурна, но я не намерена терпеть такого отношения к себе. Тем не менее, я хочу выйти замуж. Скажите, нет ли у вас на примете среди вашей родни молодого человека с хорошим состоянием, порядочного, доброго и живущего как можно дальше от Лысых Гор, мне кажется, здешние болота меня убивают. Право слово, я бы вышла замуж за вас и была бы вам верной супругой и подругой жизни, но женщин не обвенчает ни один священник». Однако для такого пакистанского плана нужно чувство реальности, нужно иметь силы, нужно иметь дерзость самой решать свою судьбу, нужно не бояться открыто противостоять отцу, нужна смелость использовать свой социальный ресурс. Ничего этого у княжны Марьи нет и не было никогда. Увы, она человек бесхребетный. Умная и недобрая девушка поняла бы, что мадемуазель Бурьен — лицемерка и мастер прогиба, и постаралась бы такую змею вышвырнуть от себя. Возможно, даже попросив у отца дать мадемуазель Бурьен приданое, чтобы: «Ваш сын, князь Василий, обманул моё доверие и обесчестил девушку, которую я считала своей подругой. Я не могу более держать Амели при себе, однако ваш сын должен ответить за своё преступление. Дворянин должен быть образцом и должен уметь отвечать за свои проступки. Будет справедливо, если он женится на мадемуазель Бурьен и хоть раз в жизни не станет бегать от правосудия. Либо ваш сын женится на моей компаньонке и берёт то приданое, которое назначит батюшка, либо завтра о поведении вашего сына узнают в Смоленске, через четыре дня — в Москве, через неделю — в Петербурге». Само собой, Курагины не повелись бы на такой бесцеремонный шантаж, а скандальчик бы и уничтожил репутацию мадемуазель Бурьен (её бы попросту никто бы не взял в компаньонки), и попортил бы крови князю Василию. Какую бы выгоду получила с этого княжна Марья? О ней бы заговорили как о женщине с железными правилами чести, единственном мужчине в семье, простите. Российское дворянство той эпохи очень любило типаж «испанская грандесса», хоть он и шёл на втором месте после «нежного ангела». И обычно таким давали даже на еже, то есть незамужними подобные барышни долго не оставались. Но для такого надо иметь очень много властности, очень много безжалостности, очень много бесстрашия и умения рисковать, ведь здесь княжна, по сути, целится на рыбу класса царский осётр. Причём целится за спиной у своего папеньки. Ничего этого в тексте, само собой, нет. Княжна Марья не говорит о причиненном ей вреде и боли, нет, она оформляет свой отказ как нежелание разлучаться с отцом. И, правильно, как отказ от собственной воли. «Князь Василий, загнув высоко ногу, с табакеркой в руках и как бы расчувствованный донельзя, как бы сам сожалея и смеясь над своей чувствительностью, сидел с улыбкой умиления на лице, когда вошла княжна Марья. Он поспешно поднес щепоть табаку к носу. — Ah, mabonne, mabonne, [Ах, милая, милая. ] — сказал он, вставая и взяв ее за обе руки. Он вздохнул и прибавил: — Lesortdemonfilsestenvosmains. Decidez, mabonne, machere, madoueeMarieiequij'aitoujoursaimee, commemafille. [Судьба моего сына в ваших руках. Решите, моя милая, моя дорогая, моя кроткая Мари, которую я всегда любил, как дочь. ] Он отошел. Действительная слеза показалась на его глазах. — Фр… фр… — фыркал князь Николай Андреич. — Князь от имени своего воспитанника… сына, тебе делает пропозицию. Хочешь ли ты или нет быть женою князя Анатоля Курагина? Ты говори: да или нет! — закричал он, — а потом я удерживаю за собой право сказать и свое мнение. Да, мое мнение и только свое мнение, — прибавил князь Николай Андреич, обращаясь к князю Василью и отвечая на его умоляющее выражение. — Да или нет? — Мое желание, monpere, никогда не покидать вас, никогда не разделять своей жизни с вашей. Я не хочу выходить замуж, — сказала она решительно, взглянув своими прекрасными глазами на князя Василья и на отца. — Вздор, глупости! Вздор, вздор, вздор! — нахмурившись, закричал князь Николай Андреич, взял дочь за руку, пригнул к себе и не поцеловал, но только пригнув свой лоб к ее лбу, дотронулся до нее и так сжал руку, которую он держал, что она поморщилась и вскрикнула. Князь Василий встал. — Machere, jevousdirai, quec'estunmomentquejen'oublraijamais, jamais; mais, mabonne, est-cequevousnenousdonnerezpasunpeud'esperancedetouchercecoeursibon, sigenereux. Dites, quepeut-etre… L'avenirestsigrand. Dites: peut-etre. [Моя милая, я вам скажу, что эту минуту я никогда не забуду, но, моя добрейшая, дайте нам хоть малую надежду возможности тронуть это сердце, столь доброе и великодушное. Скажите: может быть… Будущность так велика. Скажите: может быть. ] — Князь, то, что я сказала, есть всё, что есть в моем сердце. Я благодарю за честь, но никогда не буду женой вашего сына. — Ну, и кончено, мой милый. Очень рад тебя видеть, очень рад тебя видеть. Поди к себе, княжна, поди, — говорил старый князь. — Очень, очень рад тебя видеть, — повторял он, обнимая князя Василья. «Мое призвание другое, — думала про себя княжна Марья, мое призвание — быть счастливой другим счастием, счастием любви и самопожертвования. И что бы мне это ни стоило, я сделаю счастие бедной Ame. Она так страстно его любит. Она так страстно раскаивается. Я все сделаю, чтобы устроить ее брак с ним. Ежели он не богат, я дам ей средства, я попрошу отца, я попрошу Андрея. Я так буду счастлива, когда она будет его женою. Она так несчастлива, чужая, одинокая, без помощи! И Боже мой, как страстно она любит, ежели она так могла забыть себя. Может быть, и я сделала бы то же!..» думала княжна Марья». Как мы впоследствии увидим, ничему жизнь человека не научила. Княжна Марья, увы, как была экзальтированной религиозной дурой, которой дела важнее слов, так ей и осталась. Как была человеком, которого никто не уважал и не слушал, так и осталась. И даже хозяина её клетки тоже зовут Николай, но в отличие от отца он княжну Марью не унижает, а просто распоряжается её состоянием, то есть финансовым ресурсом, и делает ей детей. Знаете, что самое поразительное в этой сцене: что старый князь и князь Василий, хотя давно знают друг друга, вообще не говорят напрямую о своих претензиях, не говорят ни слова в простоте. Обо всем, о чём в этой сцене умалчивается, читатель (как и княжна Марья) обязан догадаться. И на сегодня Шахерезада прекращает дозволенные речи. А хотя нет, не прекращает. Можно сказать, что я с последний предположением хватанула лишнего, однако я лишь огрубила. Русские придворные дамы очень хорошо умели ставить на место тех, кто терял берега, и посылать в пень делом. Например, когда влияние Распутина при дворе приобрело масштаб попросту неприличный, княгиня Зинаида Юсупова высказала всё, что думает об Александре Федоровне следующим образом: от доверенных лиц она узнала, какого цвета будет платье на АФ в день визита в Юсуповым и распорядилась сменить обивку на мебели в гостиной, где она как хозяйка дома принимала императрицу. И когда АФ после любезного и изысканного приёма села в кресло, она увидела, что сливается с меблировкой. То есть посыл здесь был совершенно однозначный: «Ты очень глупая женщина, глупее даже этой мебели, ты пустое место и лезешь не туда». Александра Фёдоровна, понятно, после такого была в ярости, но в том и прелесть подобной выходки, что ни одно из строгих правил русского двора не было нарушено. Выводы делайте сами.