Духовная дева под сакурой

Когда я только начинала свои штудии, я задалась вопросом: а что такое ум? Если говорить в сухом остатке, то способность наблюдать, делать выводы, прогнозировать, простраивать стратегию, выбирать гибкий образ действий, чтобы достигать своих целей. То есть в моем понимании умный человек тот, кто умеет правильно интерпретировать сигналы извне, выдерживать высокое давление среды, не теряется в новых для себя обстоятельствах и держит наготове не один способ реагирования на ситуацию, а минимум несколько вариантов решения проблемы, который не ломается, а остаётся цельным внутри, и который при этом не падает в слияние с теми, кто сильнее. Привет, ассертивность. Но постойте, ассертивность — это не следствие интеллекта, напрямую они не связаны! Или нет? … Дело в том, что ум — штука насквозь социальная. В чистом виде он никого не волнует. Цель ума, то есть прокачанного интеллекта — повысить шансы особи на выживание, дать ей и биологическому виду преимущество в конкуренции. Ум сам по себе не самоценен без своего носителя. А ещё ум и все концепты понятия ум — это инструменты создания и установления патриархальных иерархий. Умный мужчина и умная женщина в патриархальной картине мира вовсе не одно и то же Стойте, скажет мой читатель, а не слишком ли ты перегибаешь палку? Да в том-то и дело, что нет. Спросите себя, кого вы представляете, когда слышите словосочетание «умный мужчина», хотя обычно мы говорим «умный человек» (о, эта невидимая привилегия, которая позволяет не сводить господствующий класс только к его биологической роли). Кого вы назовёте? Исаака Ньютона, Стивена Хокинга, Наполеона Бонапарта (исторического, а не того, который изобразил Толстой), Сунь Цзы, Ибн-Сину, Архимеда, Гая Юлия Цезаря, Альберта Эйнштейна и многих, многих других. Это всё очень разные мужчины, деятели науки и истории, однако кое-что общее у них есть: Способность быстро учиться новому, то есть быстро классифицировать и обрабатывать входящую информацию; Способность познавать и осмыслять мир; Способность на пользу себе применять свои знания, конкурировать, сотрудничать, кооперироваться и побеждать; Способность мыслить самостоятельно и не подменять знание научным авторитетом. Что мы видим? Сложное, многоуровневое представление. Внимание, вопрос: «Кого и что мы представляем, когда слышим словосочетание «умная женщина»? Тот, кто радостно выкрикнет «Мария Кюри», рискует сесть в лужу. Почему? Ведь Мария Кюри полностью удовлетворяет вот тому списку, который я озвучила выше. Но в том-то и дело, котики, что список выше относится к свободному господину, у которого развязаны во всех смыслах руки. У этого господина есть ресурс на познание мира. Тот, кто стоит на вершине патриархальной иерархии, не обязан думать о чувствах и желаниях тех, кто стоит ниже него. Власть освобождает (на самом деле нет) от необходимости эмпатии и от обратной связи снизу, обратная связь — привилегия ровни или начальника. От Ньютона никто не требовал сделать окружающим хорошо, комфортно и красиво, у Ньютона, в конце концов, никто не отнимал право выбора. Женщина до сих пор в нашем обществе находится на положении поражённой в правах прислуги. А задача прислуги только одна: понять, что хочет её господин и быстро предоставить требуемое в наилучшем виде, причём очень часто до того, как это желание было произнесено вслух и хоть как-то озвучено. Идеальная прислуга (ну или идеальный бытовой девайс) угадает желание господина (отца, бойфренда, любовника, мужа) ещё даже до первого щелчка пальцем и мгновенно подстроится. Никто и никогда не помнит идеальных слуг. Всё, что делает слуга воспринимается как само собой разумеющееся. Слуга — это не человек, это живая функция сделать удобно и комфортно. Это такой идеал, к счастью, уже практически дохлый, хотя многие, многие тоскуют по тем временам, когда жизнь женщины вращалась вокруг мужского удобства и удовольствия. Ехать в Афганистан эти замечательные люди почему-то, удивительное дело, отказываются. В реальности любое существо, у которого есть хоть на пять копеек здравого смысла и чувства собственного достоинства, будет отчаянно воевать за те крохи ресурса и возможностей, что положены ему от большого и вкусного пирога. Будет воевать за себя и за своих детей уже на том основании, что в условиях несвободы живой человек быстро дохнет. Вы никогда не думали о том, что все эти истории о неверных жёнах и плутоватых слугах, по сути, одно и тоже, поскольку в основе это всегда история о том, как у того, кто стоит на вершине патриархальной иерархи, с помощью хитрости и обмана отгрызли кусок ресурса и власти, и с помощью манипуляций заставили поступить так, как надо жене/слуге? Некрасивое? Не нравится? Сюрприз, но примерно вот так уродливо выглядит система, где подчинённой стороне не достается власти над своей жизнью, а достается вечная ответственность за всё и обязанность угадывать и чужие желания, и чужое настроение. Тогда кто такая умная женщина с точки зрения вот такого патриархата? Это либо хитрая колдунья, смеющая не давать такой вожделенный ресурс комфорта, секса и заботы, зато охотно присваивающая мужской ресурс власти; либо урод, потому что умных не бывает (прямая задача патриархата — свести женщин с ума и убедить их в полной, полнейшей никчёмности, неинтересности, бесполезности и лишить и собственного взгляда на себя, и всех ресурсов), либо, та-дам, прислуга, угадывающая желания господина, преданная и живущая его интересами. (Здесь опять большая патриархальная наёбка, слуге хотя бы положены деньги, женщине же полагается сначала стать ресурсом для чужой жизни и побед, а потом получить снисходительное поплёвывание по темечку на тему того, что ты, милочка, себя запустила, надо быть интересной для мужа, не то молодые уведут, они в отличие от тебя красивые, энергичные, живые и весёлые). В реальности, конечно, всё гораздо сложнее. Видно, настало время задать вопрос: «А что же такое глупость?» И здесь мы на полном ходу влетаем в гигантский айсберг. Айсберг этот состоит из нескольких частей. Самая видимая на поверхности — мизогиния. Женская глупость, как и женский ум оцениваются совершенно иначе, чем те же качества, но у мужчин. Женщине положено быть прелестно глупой, её глупость должна льстить и вызывать желание приятно провести время. Женская глупость обязана льстить мужчине и подкармливать эго. Упаси, боже, женщине быть конституционно глупой и не иметь никаких талантов: это будет величайшая катастрофа её жизни. Великая балерина Марго Фонтейн была очень доброй, наивной женщиной, глубоко любящей и самоотверженной, но дурой она была совершенно феерической и в итоге осталась ни с чем, а её счета из дорогущих частных клиник оплачивал её сценический партнёр Рудольф Нуриев. Начнём с того, что женщинам веками транслировали, что глупость и слабость и для них неизменное, желаемое и естественное состояние, в этом плане древнегреческий философский бородач вообще ничем не отличался от христианского философского бородача. (В действительности все эти писания расшифровываются следующим образом: нам пиздец стыдненько юзать для своих демографических, государственных, личных и прочих нужд целого живого человека, поэтому счас мы вас всех убедим что женщины — это расходный материал и грязь, двужопое чудовище, а любить можно лишь ровню. Ещё нам пиздец стрёмно, что мы их всех одновременно ненавидим и хотим, поэтому загоним-ка мы женщин в терема/гинекеи, уничтожим возможность любого общения, интеллектуального в том числе, затем угробим интеллект, а потом выродим и институт античной педерастии, романтизируем эту дрянь по самое некуда, сюдо и прочие радости бытия, потому что быть мужчиной мужчина способен только тогда, когда рядом есть что-то либо заведомо иное, либо что-то пока ещё не мужское, чтобы на этот фоне доминировать и сиять). Больше того, формально глупость считалась желательным и обязательным качеством: женщинам веками внушалась мысль, что приток крови к мозгу помешает им рожать детей, потому что на матку ничего не останется. Самое смешное, что с определённой точки зрения этот сексистский бред — часть правды, в которой попутаны причина и следствие. А правда звучит так: как только у женщины появляется хотя бы семь классов образования, то есть способность планировать свою жизнь на уровне быта и прогностики ближайшего будущего, постоянная работа, деньги, недвижимость, нормальная контрацепция и своя социальная сеть взаимной поддержки, то количество её детей сразу мгновенно сокращается до двух, а чаще всего до одного. Дети — это во всех смыслах дорогое удовольствие, и дорогое прежде всего для тела и здоровья матери. В патриархальном и аграрном обществе женщина рожает детей не потому, что хочет рожать (мало кто захочет столько раз проходить через адскую боль, стоять одной ногой в могиле и заработать после третьих-пятых родов опущение/выпадение матки), а потому что у неё банально нет выбора. К беременности, родам и смерти от них относились как к такой же естественности и данности, как к заболеванию простудой. Зафиксируем, ваша честь, следующий момент: вот эта оптика естественности, природности, правильности и данности — это худшее, что может случиться с человеком, она коварна и ублюдочна, она уводит многие вещи в область слепого пятна. И чтобы увидеть и осознать, что на самом деле происходящее глубоко ублюдочно, не-естественно и закрепляет текущие отношения власти в одной точке, нужно обладать выдающимися навыками рефлексии и отстранения. Но самое главное, нужно научиться смотреть на себя с любовью и видеть в себе живого достойного человека, а не голову, не сумму составных частей, не функцию и не сексуализированно-бытовой девайс, а изживание в себе того, из чего буквально состоит и сконструирована культура — это адов труд. Не все до этого доживают и дозревают, потому что главнейшее условие для нормальной смены оптики с патриархальной и расчеловечивающей на субъектную и поддерживающую — это самоуважение, стабильность и внутренняя опора, то есть именно те замечательные качества, которые в своей жертве убивает и уничтожает любой тиран и деспот. Так вот, веками и тысячелетиями общество убеждало женщин, ныло им в уши, что без детей они неполноценны, а без мужа ничего не стоят, а ещё в отсутствии антибиотиков из десяти рождённых детей до хотя бы семи лет доживут в лучшем случае трое. Вот эти конвейерные роды каждый год по ребёнку были хоть какой-то возможностью обеспечить себе старость и не умереть с голоду, поскольку в XIX веке вообще не существовало современного понятия «социальное государство», а понятие «пенсия» коренным образом отличалось от нашего. Замечательно, прекрасно. И как мои умозаключения связаны с княжной Марьей и тем, что она, если смотреть на реальность текста, а не на пиар советских и российских литературоведов, как бы сказать, очень неумна? Здесь я буду вынуждена буквально выстрелить себе в ногу и сказать очень противную вещь, которую можно использовать против меня, однако моя научная честность этого требует. Замечали ли вы, что чаще всего, когда женщину называют дурой, не суть важно, реальную или выдуманную, имеют в виду вовсе не острую интеллектуальную недостаточность и конституционную глупость, а поведение, которое идёт в разрез с ожиданиями и желаниями хозяина оптики и нарратива. И здесь очень важно учитывать следующий момент: даже очень, очень осознанный и нравственный человек не может быть до конца свободен от господствующих в обществе взглядов, которые формирует культура и идеология посредством языка. Язык — это первейший инструмент установления иерархии и отношений власти. С помощью языка мы упорядочиваем и осмысляем реальность, познаем и структурируем этот мир. Язык — это огромное поле, которое делает видимым невидимое, ведь то, чего нет в языке, то, что не осмыслено в языке — тому как бы нет места, и значит, этого явления не существует. То есть, говоря, что та или иная женщина/героиня — дура, мы невольно клеим на неё ярлык и указываем на то место, которое оная женщина должна занимать. Как водится, в глупости и дурости можно обвинить любую, однако, чаще всего, в это высокое звание возводят тех, кто: Не спешит делать красиво и удобно мужчине, которому от женщины что-то нужно. (А теперь вспомним, что бедная княжна Марья всю дорогу угождает отцу, который её шпыняет, брату, а затем и мужу якобы из любви, но на деле из покорности, обычая и страха. Вообще, если отбросить авторский гипноз, то мы увидим, что главнейшие достоинства княжны Марьи по Толстому — это вот такая полнейшая покорность родительской воле, полный отказ от своей и совершенно не критичная любовь к отцу. И всё равно, в глазах отца княжна Марья не хороша) Выламывается из привычных дискурсов и умолчанию. Например, кавалерист-девицу Надежду Дурову многие считали дурой и уродом на том основании, что человек не вписывался в рамки жёсткой гендерной роли, посмел хотеть себе мужской свободы и мужской роли в истории. Или как в конце XIX века поносили курсисток, студенток и женщин, получавших высшее образование. Не верите мне — почитайте, например, что писали о картине «Курсистка» и о барышнях, придерживающихся революционно-демократических взглядов, наконец, вспомните героиню романа Тургенева «Отцы и дети» Евдоксию Кукшину, как жалко и нелепо изображена она автором и как Тургенев в итоге всё сводит к жажде хоть какого-то внимания и желанию нравиться мужчинам. Однако княжна Марья не восстаёт против существующих порядков, она аккуратненько вписана в викторианский идеал пассивной, нуждающейся в защите женщины, да-да, старый (не)добрый «Ангел в доме». Кто совершает глупые, легкомысленные поступки. Например, Лидия Беннет, сбежавшая с Уикхемом и тем представившая себя и своих сестёр под чудовищный позор, мягко говоря, неумна. Главная героиня «Грозового перевала» Кэтрин Эрншо, довёдшая себя истериками и прогулками под дождём до смерти, согласитесь, не блещет умом, а ведь Кэтрин ещё и беременна. Об Эмме Бовари, которая уничтожила свою жизнь из-за помешанности на идее романтической любви, говорить не приходится. Китти Фейн — главная героиня новеллы Сомерсета Моэма «Узорный покров» — на этом фоне ещё ничего так, она, конечно, ригидна, крайне упряма и вся состоит из предрассудков, но хотя бы обучаема. Мы не видим в княжне Марье легкомыслия, на протяжении всего романа она ведёт себя как человек, которому чуждо всё мирское. Есть ещё один особый случай: несовпадение оптики читателя и автора, когда героиня ведёт себя непонятно и не вписывается в картину мира читателя. Пример: для Джейн Остин нормально, что Лиззи Беннет шлёт нафиг мистера Коллинза и вваливает морального леща Дарси, чье поведение в первой трети романа «Гордость и предубеждение» некрасиво. Без шуток, Дарси ведёт себя, как занявшийся сноб, его манеры даже для англичан той эпохи считались прохладными. Что здесь важно для писательницы? Что Лиззи — человек, который уважает себя. Какую ценность ставит во главе угла Джейн Остин? Самоуважение и чувство собственного достоинства, которые Лиззи дороже статуса и денег. Однако, если читательница росла в абьюзивной среде и видит мир через фильтры мужского удовольствия и удобства, то поведение героини вызовет у неё в лучшем случае отторжение и раздражение. Почему? Потому что человек, которого бьют и унижают, с вероятностью девяносто процентов будет думать не о праве сказать «нет», а о своей безопасности и о том, какие возможности дают десять тысяч фунтов годового дохода. Тогда Лиззи Беннет может восприниматься не как женщина с чувством собственного достоинства и верная себе, а как дура, которая кочевряжится, хотя её любит такой богатый и статусный мужик на выданье. Оптика безопасности не менее коварна, чем оптика естественности и природности, потому что на самом деле это оптика дикого страха, отсутствия ресурса и пассивной агрессии. Оптика природности мешает увидеть проблему, оптика безопасности не даёт её решить, не говоря уже о том, что она сильно ограничивает восприятие и заставляет принимать всё, что не укладывается в довольно ограниченный набор шаблонов и действий, за личную и экзистенциальную угрозу себе, своим знаниям о мире и своему месту в нём. Возникает большой вопрос: ну и в каком месте и с какой точки зрения бедная княжна Марья — дура? Реплика для протокола: то, что княжна Марья — дура не её вина, а её огромная трагедия. Княжна Марья — несчастный, неумный, глубоко духовно и физически несамостоятельный человек, которого жестоко ломали и унижали годами, который не умеет и не может опираться на саму себя, потому что у неё в прямом смысле нет самой себя, нет опоры, нет хребта, нет представления о том, кто она такая и чего она хочет, нет обыкновенных человеческих границ. Для границ нужно знать и понимать, где заканчиваешься ты и твои личные нормы, и начинаются другие, их нормы и желания. И вся её пылкая религиозность — это желание хоть во вне найти любящего и доброго папу, заботливого друга, который не будет растаптывать крохи её чувства собственного достоинства за малейшую ошибку. История княжны Марьи — это история о том, как человек два с лишним десятка лет был кормовой базы для собственного папеньки, а затем купил себе мужа и стал кормовой базой уже для него. То есть она банально сменила одного хозяина на другого. Со стороны княжны Марьи безнравственность сделки слегка прикрыта тем, что к Николаю она испытывает искреннее и неподдельное чувство и просто благодарность за то, что на неё обратили внимание, спасибо авторскому произволу. Но на фоне её отца даже глубочайшая человеческая посредственность Николай сойдёт за ангела. Может ли автор писать такую героиню? Сколько угодно. Для авторского интереса и для авторской честности нет и не должно быть запретных тем. Автор имеет право писать кого угодно в рамках своей художественной задачи, любого героя, любую перспективу. Но одно дело — показать кошмар чужой жизни как он есть, и другое — так ужасающе его идеализировать. Проблема в том, что при всём моём крайне сложном отношении к нему Толстой — гений, а у гениев традиционно очень плохо с чувством меры и понимаем, что, зачем, как и почему они пишут. Так вот, где княжна Марья — дура. Во-первых, она не хозяйка собственному нарративу. По понятным причинам, она не определяет свою жизнь, но даже в таких условиях можно не принимать чужую волю и чужой взгляд на себя, не соглашаться! (Автор проверял лично) Хозяевами нарратива княжны Марьи выступает отец, которому дочь некрасивая, нескладная, безропотная дура, чувством полной, полнейшей власти над которой он упивается. В начале «Войны и мира» нарратив княжны Марьи — это нарратив покорной дочери, почти Золушки…. или, если мы посмотрим шире, нарратив христианской мученицы в лапах, ну скажем, знатного язычника или римского полководца. Здесь важно сделать очень, очень важную, вот буквально важнейшую оговорку. В христианстве, в том числе и православном, прошлых веков, да что там, в любой религии хватает практик, которые нормальному, светскому и просто постороннему человеку покажутся предельно отвратительными. На наши деньги, а почти у всех нас есть опыт семейного, гендерного или межличностного насилия, то, что я опишу ниже, выглядит и звучит чудовищно плохо. Во многих религиях есть духовная практика послушания, которая преподает полную, полнейшую покорность послушника духовному наставнику и полнейший отказ от своей воли. Звучит очень похоже на тоталитарную секту, правда? Штука в том, что в религиозной системе здорового человека такие вещи практикуют взрослые люди с осознанного согласия друг друга, а не дети. Чтобы от чего-то отказаться, надо, чтобы это что-то у тебя было. Нельзя отречься от того, чего у тебя нет, и от того, чего в тебе нет. Во-вторых, цель духовного наставника здорового человека не сломать подопечного, а привести его к богу. В-третьих и в самых важных, для таких вещей обеим сторонам процесса, вот всего этого послушания, надо иметь в анамнезе достаточно опыта доверия, близости и любви. Любящий человек не будет ломать об колено того, кого он любит. Тот, кто любит, стремится дать тому, кого он любит, вырасти, обрести цельность и свободу. Тот, кто любит, не творит по отношению к тому, кого он любит, намеренного зла. Вы где-нибудь видите опыт доверия, близости и любви в прошлом княжны Марьи? Я вот что-то не вижу. Самое смешное, что история княжны Марьи потом отразится у Толстого в его духовных исканиях, когда он (злоехидно: ну совсем как коммунисты ХХ века) попробует вышвырнуть из христианства Бога. Ожидаемо получился кошмар и дичь, ну потому что если ты выкидываешь из учения краеугольную фигуру Искупителя и Жертвователя, то о каких, нафиг, любви и прощении может идти речь? На выходе у нас остаётся средней кошмарности тоталитарная секточка во главе с гуру, которая управляется манипуляциями, жесточайшей иерархией, страхом жестокого наказания и промыванием мозгов. А теперь ещё раз посмотрите на отношения княжны Марьи и её отца. Попытайтесь найти десять отличий. После смерти старого князя у княжны Марьи был шанс отрастить себе и хребет, и опору, и самостоятельность, и вот здесь на горизонте мгновенно нарисовался Николай Ростов, который в два счёта очаровался прекрасными глазами и тем, что Марья — наследница очень большого состояния Болконских. Само собой, Николай для вида поизображал конфликт гордости и желания комфорта, но желание сделать красиво милому другу победило в заведомо проигранной войне. Это вообще удивительно, насколько легко Толстой снимает вину с персонажей: Бориса Друбецкого за выгодную, ради денег, женитьбу на Жюли Карагиной автор со страшной силой осуждает, но Николай совершенно оправдан по всем статьям. Хотя и тот, и другой в первую очередь выгодно продают себя и женятся на деньгах, связях и возможностях своих невест и их семей. Нарратив ангела в доме (поздний викторианский, заметим, дамы Александровской эпохи имели очень активную социальную жизнь, играли в обществе заметную роль и ни одна из них не захотела бы ограничить свою жизнь только домашним кругом и рождением детей), конечно, куда более лестный и человеческий, чем то, в чём жила княжна Марья до смерти отца. И, кажется, героиня даже счастлива. Но опять её границы, мысли, желания, представления о себе определяет не она, а другой человек, она буквально живёт внутри чужой картинки идеальной семьи, где ей отведена роль нежной и любящей матери. Да, ей даже разрешили иметь независимую от мужа духовную жизнь, которая, опять же, вся сводится к материнству и одному только материнству. Складывается впечатление, что роль княжны Марьи в эпилоге — быть хорошей женой Николаю и делать своих детей духовно развитыми и счастливыми, не более того. И мы опять видим отношение к женщине, как к ресурсу, но в отличие от старого князя, Николай Ростов — хороший хозяин и эксплуатирует свою собственность бережно, и даже не пытается сожрать. Второй ответ на вопрос, почему княжна Марья всё же дура, лежит в сфере социального интеллекта. Дело в том, что бедная, выпитая отцом княжна Марья ужасающе социально некомпетентна. Здесь, надо сказать, героиня не одна. В литературе, что классической, что современной довольно часто можно встретить персонажей, которые, как бы это сказать, не умеют выстраивать взаимодействие с другими людьми и, как следствие, жить, у которых в голове чужой набор интроектов и нарративов. Вот, например, Самсон Вырин, у которого вся социальная компетентность была на выносном носителе, то есть на Дуне. Или Акакий Акакиевич Башмачкин — герой «Шинели» Гоголя, который мало того, что абсолютно косноязычен, так ещё и не понимает социального контекста. В этой же компании у нас пасётся чеховский Беликов — герой рассказа «Человек в футляре», половина героев Шукшина, Базаров из «Отцов и детей», половина проёбов которого строится на плохой социализации и незнании негласных правил игры даже не в высшем свете, а в среде провинциального дворянства, и Дик Окделл из «Отблесков Этерны» Веры Камши, который ужасающе, чудовищно, неправдоподобно социально глуп на грани с умственной отсталостью. Кто первый попытается развязать окделлосроч, будет на веки проклят автором этих заметок, речь сейчас не о нём. Как мы видим, чаще всего социально некомпетентными в литературе оказываются мужчины, а вот женщины… любая героиня, у которой есть мозг, сразу же, мгновенно, как только появляется возможность и ресурс, первым делом идёт и прокачивает свои коммуникативные навыки, см. Татьяна Ларина в начале и в конце «Евгения Онегина». Другой пример высочайшей социальной компетентности (а также пронырливости и полного отсутствия совести) — Бэкки Шарп из «Ярмарки тщеславия», Беата Экестэд, Шарлотта Лёвеншёльд и Тея Сундлер из трилогии о «Лёвеншёльдах» Сельмы Лагерлёф. Китайская что классическая, что современная литература там, где дело касается женщин, обычно тоже показывает высочайший уровень этой самой социальной компетентности. Почему так? У автора этих заметок есть теория, что, когда каждая оплошность может стоить репутации и жизни и когда твоя жизнь и благополучие, поскольку ты находишься на всецело подчинённом положении, зависит от твоего умения понимать и считывать, кто перед тобой, от твоего умения нравиться и договариваться, то социальная компетентность — это не роскошь, это вопрос выживания. К слову, а что у нас с социально компетентными героями-мужчинами? До виртуозности женщин и умения понимать контекст, подтекст и способности быть уместными им, конечно, далеко, но вот, допустим, Бингли из «Гордости и предубеждения» или мистер Найтли из «Эммы» — вполне себе пример. (Я щетаю, у тётушки Джейн были очень милые и правильные кинки на социально компетентных людей, даром, что пёселю лабрадора, то есть Бингли, за всю эту безобразную историю с разбитым сердцем Джейн охота втащить, нельзя быть настолько ведомым). Автор этих заметок честно попытался вспомнить социально некомпетентную героиню. С трудом я припомнила Мэри Беннет, и с подсказки хорошего человека мисс Маккензи из одноимённого романа Троллопа, которую с княжной Марьей объединяет история многолетнего семейного абьюза. Возникает вопрос: а что, чёрт возьми, такое эта самая социальная компетентность и почему она так важна? Без дураков, очень важна: последние исследования говорят о том, что знания и умения определяют только двадцать процентов успешной профессиональной деятельности, куда больше хорошая карьера и реализованность в профессии зависят от коммуникативной грамотности, умения выстраивать прочные социальные связи и вести диалог. Так вот, Ваша Честь, обратимся к словарю. Социальная компетентность — это сложное интегративное качество личности (то есть объединяющее несколько простых подсистем из более «простых» качеств, таких как необходимые знания, опыт, способности, сформированные в результате социализации и позволяющие человеку адекватно адаптироваться в социуме и эффективно взаимодействовать в обществе), которое позволяет человеку эффективно взаимодействовать с окружающим социальным миром, адаптироваться к различным условиям, решать социальные задачи и продуктивно выполнять различные социальные роли и обязанности. Это способность адекватно воспринимать социальную действительность, принимать решения и действовать в соответствии с социальными нормами и ценностями. Красивое определение, правда? Оно никак не отвечает на вопрос, почему княжна Марья дура. Давайте начнём с азов: социальный интеллект теснейшим образом связан с эмоциональным интеллектом и вырастает из него. Почему? Потому что ты никогда не сможешь верно понимать побуждения и чувства других, если не понимаешь самого себя. У бедной княжны Марьи не только ужасающая выученная беспомощность, типичная, кстати, для человека, которого много лет били током по ногам, простите, девушки, которая двадцать семь прожила в условиях жестокого абьюза. У княжны Марьи высочайшая степень самообъективации, она вообще не принимает в расчёт свои чувства и желания, поскольку никто их не принимает с расчёт и даже не собирается начинать. Она, по сути, находится в тяжелейшей психологической зависимости от отца (что неудивительно, учитывая крайнюю эмоциональную нестабильность и неблагополучие в Лысых Горах), сама же ему себя подаёт и покорно сервирует, сама же себя подаёт на стол в лучшем виде, привычно, так, что это становится второй натурой, отыгрывает роль неуклюжей, плаксивой, неприспособленной к жизни дурёхи. Подстава социальной компетентности (и её величайшее достоинство) состоит в том, что она не сферический конь в вакууме, а качество, которое меняется и развивается со временем, под воздействием жизненного, эмоционально-личностного и социального опыта. Никто из нас не родился с образцовым знанием людей, мы учимся каждый день и час. У собственных родителей, у учителей, по книгам и фильмам, из своего опыта. И вот своего опыта взаимодействия с людьми как с людьми у княжны Марьи нет. Понятно, почему так происходит: она живёт, по сути, на положении затворницы, почти никуда не выезжает. Где уж ей было накопить жизненного опыта, тем более позитивного опыта, тем более опыта выученной социальной успешности, если отцу крайне выгодно держать дочь на положении то ли сливной ямы для своего садизма, желчи и гнева, то ли служанки-сиделки, которая его досматривает и на которой можно отрываться? По большому счёту, вся история со сватовством Анатоля и его интрижкой с мадемуазель Бурьен — это грандиозный и эпический социальный фейл. Княжна Марья не понимает, что перед ней пустейший светский волокита, которому важно заполучить её приданое; не понимает, что мадемуалезь Бурьен ведёт себя совершенно недопустимо по отношению к ней, как в своей покровительнице, в голове у княжны Марьи на месте интрижки, где её оскорбили и унизили в собственном же доме, история о страсти и погибели, потому что не надо, блин, проецировать на свою компаньонку свои же вытесненные проекции и задавленную в нули сексуальность. Наконец, выводов героиня не делает никаких. Но продолжим. Структура социальной компетентности может включать в себя несколько компонентов: 1) На вершине у нас аксиологический — иерархия главных жизненных ценностей. Формально, если смотреть на декларации, то у княжны Марьи, как у правильной толстовской женщины, на вершине пирамиды находятся семья и любовь. На деле, если мы посмотрим на её взаимодействие с отцом и другими персонажами, мы увидим, что для княжны Марьи важнее всего покорность воле отца, полезность, оно же христианское самопожертвование, и безопасность в том самом значении, когда отвергается сама мысль об изменении и хоть каком-то развитии. В плане литературы как искусства слова и создания убедительного персонажа это как раз хорошо, это придаёт образу героя или героини неодномерность. Самая красота настаёт как раз в этот момент, когда герой декларирует одно, например, мне нужен крыжовник, но на деле ему нужны не эти чёртовы ягоды, а возможность быть счастливым как в детстве, когда родители были живы и никакие заботы не отягощали голову. Ваша покорная слугиня немало охренела в своём последнем тексте от главного героя, который в каноне декларирует, что хочет отомстить, в фичке тащит себе в крепость вообще всё, что не приколочено, и в упор не вдупляет, что на самом деле он хочет себе нормальные отношения и нормальную семью, извините, был взволнован. 2) Второй уровень — гносеологический, который предполагает верные социальные знания, необходимые для взаимодействия человека с самим собой и другими людьми для оптимального решения социально значимых задач. И вот здесь всё печально, достаточно вспомнить первую встречу с Наташей, до которой автор этих штудий надеется ещё добраться, или сцену, где княжна Марья шлёт нафиг и мадемуазель Бурьен, и французов. Княжна Марья попросту не умеет общаться с людьми, она ужасающе теряется в сложных ситуациях и не может опереться на свой предшествующий опыт, которого у неё нет, хотя в той самой позорной сценой с Наташей и отцом она старше младшей Ростовой лет на семь самое меньшее. 3) Далее идёт субъектный уровень: готовность к самоопределению и самоуправлению, самодеятельности и нормотворчеству, умение порождать новые причинные ряды в социальной реальности и нести ответственность. Здесь просто по нулям. Почему? Потому что границы княжны Марьи ушатаны и уничтожены вхлам, повторюсь, она банально не знает, кто она, чего она хочет, как с ней можно, потому что, внимание, лопата, человек до обморока и истерики боится самой возможности свободы, что, опять же, очень, увы, типично для настолько жестокого абьюза, цель которого — свести живого человека с ума и превратить в раба, то есть в живую вещь. Оказавшись нам свободе, что первым делом делает княжна Марья? Правильно, отчаянно вцепляется в человека, который может задать достаточно жёсткие, но несравнимо более удобные рамки. И это, опять же, типичное поведение для человека, которого много лет ломали. Выстраивание рутины, жизни как структуры, форма и распорядка — это отдельный, безумно дорогой навык, который требует очень много адаптивности, гибкости и душевных сил, которых у княжны Марьи попросту нет. На момент смерти отца там от человека только шкурка: после разрыва помолвки старый князь дочь почти заел и уничтожил. 4) Четвертый уровень — праксиологический (технологический) — умение осуществлять гуманитарно-социальные технологии и коммуникации в системе социальных норм, институтов и отношений. В переводе с научного на человеческий это означает, что вы знаете, что с любимой бабушкой и заместителем декана надо разговаривать, используя разные социальные роли и речевые регистры, даже если ваша любимая бабушка и есть заместитель этого самого декана. С одной стороны, здесь как бы всё не настолько плохо, в жизни княжны Марьи есть как минимум переписка с Жюли Карагиной, да и с Пьером, который, напомню, частично вырос в доме Болконских, у неё вполне себе контакт, но здесь прячется огромное «но». Дружба с Жюли оказывается фальшивой, придуманной и ненастоящей, Пьер — друг в первую очередь князя Андрея. Сама княжна Марья, такое чувство, вообще не умеет выстраивать отношений с людьми за пределами иерархии. Мадемуазель Бурьен — её компаньонка, то есть человек заведомо более низкого статуса и подчинённый, однако в один прекрасный момент иерархия переворачивается, старый князь отдаляет дочь и приближает француженку к себе. С Наташей княжна Марья сближается и начинает дружить тогда, когда та фактически выполняет при ней роль компаньонки. Создаётся впечатление, что княжне Марье жизненно-необходимо понимать, где на невидимой общественной лестнице её ступенька, кто выше (брат, отец, муж), кто плюс-минус вровень (Наташа), кого она опекает (племянник), кто ниже (мадемуазель Бурьен и Соня). Что характерно, по отношению к Соне, которая вообще ей ничего плохого не сделала, тут же начинается ревность, барские замашки и отыгрыш карты пустоцвета, как будто княжне Марье и Наташе жизненно важно доказать, что Соня во всём ниже и хуже их. Уверенные в себе люди так себя не ведут, хочется воскликнуть и я воскликну. 5) Также в социальной компетентности выделяют эмоционально-волевой (аффективный) компонент (эмпатия, толерантность, эмоциональная устойчивость, способность к саморегуляции) и поведенческий (операциональный) — репертуар конкретных социальных навыков и умений, стратегии поведения в различных ситуациях. С одной стороны, княжна Марья — человек, который способен сочувствовать и думать о других, но, мгм, никогда я так не жалела, что в русском языке всего одно слово для обозначения сдержанности. Так вот, есть сдержанность, которая растёт из уверенности, спокойствия, чувства внутренней опоры на себя и чувства собственного достоинства, из знания, что ты можешь вывезти примерно всё. Та же Татьяна Ларина в финале «Евгения Онегина» нам всё это демонстрирует с лихвой. Эта сдержанность растёт из знания себя, своих сил, из умения нести себя очень высоко и ставить себя высоко, из того самого самоуважения, когда ты знаешь: ни одна дичь, которая может произойти, не поколеблет твоего внутреннего знания о себе и не изменит степень доверия себе, своим ценностям и чувствам. Сюда же идёт Анна Одинцова из «Отцов и детей», сразу же пославшая Базарова, когда тот начал неуместно себя вести, и Ольга Ильинская из «Обломова», несмотря на всю чушь мифа от великой силе романтической любви и совершённые ошибки. И есть сдержанность-замороженность, когда человек настолько боится и своих чувств, и людей вокруг, что сидит нервный, весь в тревожном ожидании катастрофы, как натянутая струна. Никакой саморегуляции при такой сдержанности-замороженности, сдержанности-напряжении быть не может, потому что человек превращается в одно сплошное ожидание беды. Почему «не может?» Потому что саморегуляция — это другой безумно дорогой навык, которому ребенок научается (или не научается) об своего значимого взрослого. Где княжне Марье было этому научиться? Как будет видно из её уроков племяннику, у её психики очень маленькая ёмкость, и с Николушкой она отыгрывает ровно тот же номер, что и отец с ней, и за это, отец, кстати, унижает дочь ещё сильнее. Про операционный репертуар я позволю себе минуту помолчать. Он у княжны Марьи очень, очень маленький, мы почти весь роман видим её исключительно как затюканную, глубоко несчастную и страдающую жертву, кроме эпилога, где она уже заняла место «ангела в доме» и место в жизни Николая. Какой вывод я пока делаю: глупость княжны Марьи строится на ограниченности её жизненного опыта, внушённых ей интроектах и социальных ролях. У неё не было никакой возможности отрастить себе социальный ум, поскольку отец намеренно пресекал малейшие крохи свободы и самостоятельности дочери. Толстой декларирует нам, что пишет образ девушки со сложным внутренним миром и духовными запросами, то, что в фандомах моей юности ядовитые люди называли «духовная дева под сакурой», на деле…. На деле Лев Николаевич так жутко и кошмарно описывает тяжелейший семейный абьюз, что хоть сейчас беги и снимай триллер. Богопознание княжны Марьи — это скорее религиозный опиум, попытка сделать так, чтобы не было настолько мучительно больно и плохо. Беда в том, что ни один опиум не может до конца заглушить чудовищную боль от сломанного в осколки позвоночника, ну или в нашем случае, от скушанной до косточек живой души. Если вдуматься, то это высшая степень трагедии: когда человек, которого много лет с аппетитом и хрустом пожирали, начинает смотреть на себя глазами только своих истязателей и мучителей. Беда в том, что княжне Марье неоткуда было взять другой взгляд на саму себя.