Духовная дева под сакурой

Во втором томе «Войны и мира» роль княжны Марьи как бы усыхает и сжимается: она пытается заменить осиротевшему племяннику мать, терпит безобразное отношение отца к себе, слушает насмешки брата над «божьими людьми», и лишь ближе к концу второго тома у неё появляется сцена, где героиня проявляет хоть какую-то агентность. Речь, разумеется, идёт о кринжёвой встрече, которую старый князь устроил Наташе Ростовой. Давайте посчитаем: с марта 1806 года по зиму 1811 проходит почти пять лет. Для развития человеческой души — огромный срок, за пять лет можно многое понять о себе, о людях и жизни. Бедная княжна Марья за почти пять лет не меняется… ну почти никак. И понятно, почему так происходит: человек внутри абьюзивных отношений замирает, эмоциональное и социальное развитие почти не идёт, поскольку все ресурсы личности брошены под процесс приспособления и выживания. Опять же, человеку, чтобы развиваться, нужны разные люди, разные взгляды и взаимодействие с разными средами. Княжна Марья живёт затворницей в Лысых Горах и никуда не выезжает. Никакой социальной жизни, положенной молодой женщине её возраста и положения у княжны Марьи нет, вся её жизнь сосредоточена вокруг племянника, отца и брата, в то время как у Элен есть её салон, светская жизнь и любовники, Наташу родители вывозят, она бывает на балах и охотах, по крайней мере один раз была в театре. Божьи люди, вот те самые странники и богомольцы, на наши деньги мошенники — единственное её утешение в жизни, которые дают ей хотя бы эрзац принятия и любви, хотя бы иллюзию её личной и человеческой значимости. Князь Андрей насмешничает над сестрой, но давайте честно скажем, что с точки зрения взрослого, думающего и чувствующего человека князь Андрей во втором томе выглядит откровенно ублюдочно: его не волнуют ничьи чувства и ничьи страдания, кроме собственных. Ему совершенно норм, что отец жрёт сестру и отправляет своих детей, прижитых от прислуги, в воспитательный дом. (Поправка, случилось наложение реального князя Волконского, деда писателя, который так и делал, с одной из ранних редакций романа. Потом Толстой очистил образ старого князя от столь некрасивых и неудобных подробностей. Приведу цитату: «Александра была горничная княжны, младенец был сын князя. Это был уже 5-й*, и все они, как <этот?>, были отправлены в Воспитательный дом, а мать возвращалась назад. Все знали это, но князь делал вид, как будто этого не было, и все делали такой же вид, и, когда возвращалась Александра, все сомневались, в самом деле ли это все было47*. Дети у Александры начали рожаться полтора года после вдовства князя. Князь не упрекал себя в этом. Все у него было рассчитано наиудобнейшим образом. В религиозном отношении князь тоже не упрекал себя, потому что для него еще раньше французской революции существовала одна религия разума. Выбрана же была Александра потому, что она была ближе всех и нраву тихого и смирного». И после этого нам что-то будут говорить об отбеливании любимых персонажей). Больше того, взрослый мужчина тридцати двух лет, уже вдовец, уже живущий своим имением, просит у отца благословения на брак и подчиняется решению отложить свадьбу с Наташей Ростовой. Разумеется, получение благословения родителя было важным и желательным, но с учётом полного совершеннолетия жениха и его полной правоспособности, вовсе не обязательным. А рассуждения о том, что крестьянам не нужен ни ум, ни больницы, ни образование, вызвали у автора этих штудий неистовое желание схватиться за канделябр. Что мы видим в очередной божий раз: несовпадение декларации и номинации (князь Андрей показан и представлен Толстым как один из лучших и умнейших людей своего времени) с реализацией: человек, который абстрактно философствует с другом в то время как его отец сервирует и ест его сестру, кто угодно, но не лучший, умнейший и уж точно не хороший. Беда князя Андрея в том, что он почитает себя высочайшей, исключительной ценностью, человеком, чьё внимание — уже счастье, но в скучном мире взрослых людей такие штуки не работают, и сама любовь очень быстро чахнет без собственно любви, то есть внимания, контакта и обмена чувствами, в этот костёр, чтобы не оказаться среди ночи с голым, мгм, тылом, необходимо постоянно подкладывать дрова. Почему читатели этого не видят? Потому что авторитет Толстого и его талант гипнотизёра столь велики, что единицам приходит мысль усомниться и посмотреть на книгу, которая входит в школьный канон и которая до сих выступает как сильнейший инструмент идеологической индоктринации, критически и прочитать то, что считается мировым шедевром (а «Война и мир» и есть шедевр), без фильтров и с позиции «текст как он есть и герои как они есть). Смотрите, что получается: я начала говорить о княжне Марье, но меня снесло на её брата. Почему? Потому что у княжны Марьи во втором томе нет своей арки. Парадокс: второй том «Войны и мира» — самый любимый и читаемый, там нет душного морализаторства и занудства, нет, прости, Господи, кринжёвых идей Льва Николаевича об общей роевой жизни, которые, повторюсь, в полшажочке застыли от сомнительных радостей тоталитаризма, там все ещё живы, но у княжны Марьи, одной из главных героинь романа-эпопеи, нет своей линии и, как следствие, нет своего развития. За семь лет, прошедшие с 1805 по 1812 год героиня не изменяется никак, хотя в классическом толстоведенье принято считать, что «статичность» и «застывшесть» — в художеством мире «Войны и мира» — признак отрицательных персонажей. Что характерно, княжна Марья не видит и не желает видеть свой семейный кошмар, но, как и многие, пережившие тяжёлый абьюз люди, заводит себе очень, очень характерную фантазию об уходе и побеге, которая выражается в том, что княжна Марья приобретает себе полное облачение странницы и слушает рассказы «божьих людей», которые очень трудно рассматривать иначе, чем форму эскапизма. Разумеется, фантазия эта никогда не будет реализована, но она, как мечта выйти замуж — очень, вот просто очень, чудовищно криво выраженная мечта о свободе. «Когда Федосьюшка пошла спать, княжна Марья долго думала над этим и наконец решила, что, как ни странно это было — ей надо было идти странствовать. Она поверила cвое намерение только одному духовнику-монаху, отцу Акинфию, и духовник одобрил ее намерение. Под предлогом подарка странницам, княжна Марья припасла себе полное одеяние странницы: рубашку, лапти, кафтан и черный платок. Часто подходя к заветному комоду, княжна Марья останавливалась в нерешительности о том, не наступило ли уже время для приведения в исполнение ее намерения. Часто слушая рассказы странниц, она возбуждалась их простыми, для них механическими, а для нее полными глубокого смысла речами, так что она была несколько раз готова бросить всё и бежать из дому. В воображении своем она уже видела себя с Федосьюшкой в грубом рубище, шагающею с палочкой и котомочкой по пыльной дороге, направляя свое странствие без зависти, без любви человеческой, без желаний, от угодников к угодникам, и в конце концов, туда, где нет ни печали, ни воздыхания, а вечная радость и блаженство. «Приду к одному месту, помолюсь; не успею привыкнуть, полюбить — пойду дальше. И буду идти до тех пор, пока ноги подкосятся, и лягу и умру где-нибудь, и приду наконец в ту вечную, тихую пристань, где нет ни печали, ни воздыхания!...» думала княжна Марья. Но потом, увидав отца и особенно маленького Коко, она ослабевала в своем намерении, потихоньку плакала и чувствовала, что она грешница: любила отца и племянника больше, чем Бога». Что характерно, мечты княжны Марьи целиком и полностью оторваны от жизни, это чистой воды дейдриминг. Где-то рядом упали «Три сестры» Чехова с их вечным: «В Москву, в Москву». Все это, по сути, заведомо невоплотимая в жизни маниловщина. Ещё одна форма побега от реальности, которая маскируется под попытку быть полезной, — это попытка учить племянника, но здесь княжну Марью ждёт множество неприятнейших открытий о себе. «Новое горе, прибавившееся в последнее время для княжны Марьи, были уроки, которые она давала шестилетнему племяннику. В своих отношениях с Николушкой она с ужасом узнавала в себе свойство раздражительности своего отца. Сколько раз она ни говорила себе, что не надо позволять себе горячиться уча племянника, почти всякий раз, как она садилась с указкой за французскую азбуку, ей так хотелось поскорее, полегче перелить из себя свое знание в ребенка, уже боявшегося, что вот-вот тетя рассердится, что она при малейшем невнимании со стороны мальчика вздрагивала, торопилась, горячилась, возвышала голос, иногда дергала его за руку и ставила в угол. Поставив его в угол, она сама начинала плакать над своею злою, дурною натурой, и Николушка, подражая ей рыданьями, без позволенья выходил из угла, подходил к ней и отдергивал от лица ее мокрые руки, и утешал ее». Сцена, конечно, жуткая: у княжны Марья хватает ума и сострадания понять, что она творит дичь, вернее, её в эту дичь радостно и эмоционально на всех парах несёт, но не хватает ума и навыка осмыслить свой опыт и понять, как надо. Для этого надо сбросить папеньку с пьедестала, а для настолько неумного, ведомого остро жаждущим быть хорошим человека — это практически невозможно. А старого князя не скинули с пьедестала даже после поведения, которое не то что нашей современнице, у которой в анамнезе большой опыт душевной самостоятельности, четыре волны феминизма, эгалитарная и феминистическая оптика, а женщине XIX века уже было близко не ОК. Как говорится, цитирую без купюр, вот честное слово, у меня такое чувство, что реальный главный злодей в этой истории не Наполеон, а старый и мелочный деспот, который сломал обоих своих законных детей: «Но более, более всего горя доставляла княжне раздражительность ее отца, всегда направленная против дочери и дошедшая в последнее время до жестокости. Ежели бы он заставлял ее все ночи класть поклоны, ежели бы он бил ее, заставлял таскать дрова и воду, — ей бы и в голову не пришло, что ее положение трудно; но этот любящий мучитель, самый жестокий от того, что он любил и за то мучил себя и ее, — умышленно умел не только оскорбить, унизить ее, но и доказать ей, что она всегда и во всем была виновата. В последнее время в нем появилась новая черта, более всего мучившая княжну Марью — это было его бòльшее сближение с m-lleBourienne. Пришедшая ему, в первую минуту по получении известия о намерении своего сына, мысль-шутка о том, что ежели Андрей женится, то и он сам женится на Bourienne, — видимо понравилась ему, и он с упорством последнее время (как казалось княжне Марье) только для того, чтоб ее оскорбить, выказывал особенную ласку к m-lleBourienne и выказывал свое недовольство к дочери выказываньем любви к Bourienne». О, приёмчик «разделяй и властвуй» подвезли: князь Андрей далеко да и вызвал гнев отца, за его неимением подойдёт и мадемуазель Бурьен, которую назначили на роль любимицы. Если вы думали, что это была вершина кринжовника, то вот вам буквально следующее предложение. На всякий случай уберите чай от экранов. «Однажды в Москве, в присутствии княжны Марьи (ей казалось, что отец нарочно при ней это сделал), старый князь поцеловал у m-lleBourienne руку и, притянув ее к себе, обнял лаская. Княжна Марья вспыхнула и выбежала из комнаты». Здесь важно вызвать пояснительную бригаду: Российская Империя начала XIX века — это общество с очень, очень жёсткими сословными границами. Мадемуазель Бурьен, конечно, с точки зрения построения персонажа, типовая соблазнительная и сексапильная французская картонка. Кто она с точки зрения статуса? Эмигранта, сирота, компаньонка княжны, взятая в дом из милости, ещё не госпожа, но уже не прислуга. Но даже такой статус давал хоть какие-то человеческие права. В этом конкретном случае старый князь ведёт себя с мадемуазель Бурьен одновременно и как с солдатской девкой, и как с метрессой, что само по себе унизительно, но говорит о том, что вряд ли компаньонка княжны Марьи прыгнула бы в постель её отца от большого желания, а не от необходимости и своей полнейшей социальной незащищённости. Кроме того, как вам сказать: довольно часто в патологических инцестуозных и около того отношениях, когда одна сторона понимает всю больноублюдочность и патологию своего поведения, но всё же хочет втянуть в свои всратые игры другого и пощекотать нервишки, то довольно часто появляется так называемая суррогатная фигура, на которую проецируется то, что актор действия хотел бы сделать с другой. Например, отец рассказывает дочери о том, что у него есть любовница того же типажа, что и она, того же возраста и той же профессии. Это косвенное свидетельство как минимум серьёзных психиатрических проблем, плюс, подобного рода сцены обставляются, как бы сказать, нарочито театрально, вот примерно как у Толстого, потому что важнее всего в подобного рода развлечениях поймать «зрителя» на эмоциональный крючок из стыда и гнева, что буквально видим в продолжении сцены. «Княжна Марья вспыхнула и выбежала из комнаты. Через несколько минут m-lleBourienne вошла к княжне Марье, улыбаясь и что-то весело рассказывая своим приятным голосом. Княжна Марья поспешно отерла слезы, решительными шагами подошла к Bourienne и, видимо сама того не зная, с гневною поспешностью и взрывами голоса, начала кричать на француженку: — Это гадко, низко, бесчеловечно пользоваться слабостью… — Она не договорила. — Уйдите вон из моей комнаты, — прокричала она и зарыдала». Что мы здесь видим? А мы видим смещённую агрессию и внутреннюю мизогинию размером с Аргентину, Бразилию и материковый Китай: княжна Марья, надо сказать, здесь ведёт себя как изрядная трусиха. Она спрашивает не с реального виновника, а с той, до кого может дотянуться и на кого очень удобно проецировать. Примерно также ведут себя очень многие матери по отношению к дочерям, когда застали своих мужей, а, соответственно, их отцов и отчимов за поползновением на инцест. Папенька у нас свят и неподсуден, это всё француженка перед ним вертела хвостом, на неё будем пытаться повлиять и ей высказывать свой гнев. Дальнейшее поведение старого князя, вы меня простите, просто за гранью добра и зла. В этой сцене он ведёт себя как полный, полнейший деспот, начисто утративший связь с реальностью. Последующая сцена глубоко отвратительна, мерзостна и унизительна, её невозможно читать без желания оторвать персонажу голову, однако в наших школах нам до сих пор продолжают петь про особую породу, гордость и духовность Болконских. Какая там особая порода, mudak vulgaris, тиран домашний обыкновенный, того же полёта птица, что и Кабаниха. «На другой день князь ни слова не сказал своей дочери; но она заметила, что за обедом он приказал подавать кушанье, начиная с m-lleBourienne. В конце обеда, когда буфетчик, по прежней привычке, опять подал кофе, начиная с княжны, князь вдруг пришел в бешенство, бросил костылем в Филиппа и тотчас же сделал распоряжение об отдаче его в солдаты. — Не слышат… два раза сказал!.. не слышат! Она — первый человек в этом доме; она — мой лучший друг, — кричал князь. — И ежели ты позволишь себе, — закричал он в гневе, в первый раз обращаясь к княжне Марье, — еще раз, как вчера ты осмелилась… забыться перед ней, то я тебе покажу, кто хозяин в доме. Вон! Чтоб я не видал тебя; проси у нее прощенья! Княжна Марья просила прощенья у АмальиЕвгениевны и у отца за себя и за Филиппа-буфетчика, который просил заступы». Честное слово, я бы подумала, что у старого князя начинается деменция. Что здесь ещё? Да нарушение сословной иерархии: дочь и княжна по определению выше компаньонки и любовницы, но старому князю, который обиделся на то, что сын посмел жить и влюбиться, плевать на всё, кроме своей склочности, мелочности и обиды. «В такие минуты в душе княжны Марьи собиралось чувство, похожее на гордость жертвы. И вдруг в такие-то минуты, при ней, этот отец, которого она осуждала, или искал очки, ощупывая подле них и не видя, или забывал то, чтò сейчас было, или делал слабевшими ногами неверный шаг и оглядывался, не видал ли кто его слабости, или, чтò было хуже всего, он за обедом, когда не было гостей, возбуждавших его, вдруг задремывал, выпуская салфетку, и склонялся над тарелкой, трясущеюся головой. «Он стар и слаб, а я смею осуждать его!» думала она с отвращением к самой себе в такие минуты». Княжна Марья всё же ужасная амёба и квашня без капли самоуважения и гордости. Зато, смотрите, нам отлично показывают, как в человеке вырастает самый вульгарный и ужасный мазохизм: княжна Марья не может жить для себя и делать что-то для себя, её жизнь — кормовая база для папеньки, который её мучает и ни в грош не ставит, получать удовольствие от своих эмоций, направленных на себя и на улучшение качества своей жизни, героиня не может, и поэтому она начинает получать глубоко извращенное удовольствие от того, что делают с ней: мозг так стремится добрать себе ресурса хоть как-то, а супер-эго, точнее внутренний критик, он же христианская совесть, просто идёт и доваливает сверху. Заметим, княжна Марья вообще не задумывается о том, что она живой человек и так с ней нельзя, поскольку, как я уже сказала, взгляд героини на себя предельно объектен. И, кстати, мою мысль о том, что у князя отчаянно свистит фляга, подтверждает следующая сцена. В ней Толстой, как всегда, верно фиксирует реальность, но ни черта не понимает, что именно он видит. «Сначала она слышала один голос Метивье, потом голос отца, потом оба голоса заговорили вместе, дверь распахнулась и на пороге показалась испуганная, красивая фигура Метивье с его черным хохлом, и фигура князя в колпаке и халате с изуродованным бешенством лицом и опущенными зрачками глаз. — Не понимаешь? — кричал князь, — а я понимаю! Французский шпион, Бонапартов раб, шпион, вон из моего дома — вон, я говорю! — И он захлопнул дверь. Метивье пожимая плечами подошел к mademoiselleBourienne, прибежавшей на крик из соседней комнаты. — Князь не совсем здоров, — labileetletransportaucerveau. Tranquillisez-vous, jerepasseraidemain,[128] — сказал Метивье и, приложив палец к губам, поспешно вышел. За дверью слышались шаги в туфлях и крики: «Шпионы, изменники, везде изменники! В своем доме нет минуты покоя!» О, а вот и бред преследования подвезли. Очень, очень характерная штука и для психоза (не наш случай), и для начала деменции. «После отъезда Метивье старый князь позвал к себе дочь и вся сила его гнева обрушилась на нее. Она была виновата в том, что к нему пустили шпиона. Ведь он сказал, ей сказал, чтоб она составила список, и тех, кого не было в списке, чтобы не пускали. Зачем же пустили этого мерзавца! Она была причиной всего. «С ней он не мог иметь ни минуты покоя, не мог умереть спокойно», говорил он. Нет, матушка, разойтись, разойтись, это вы знайте, знайте! Я теперь больше не могу, — сказал он и вышел из комнаты. И как будто боясь, чтоб она не сумела как-нибудь утешиться, он вернулся к ней и, стараясь принять спокойный вид, прибавил: — И не думайте, чтоб я это сказал вам в минуту сердца, а я спокоен, и я обдумал это; и это будет — разойтись, поищите себе места!... — Но он не выдержал и с тем озлоблением, которое может быть только у человека, который любит, он, видимо сам страдая, затряс кулаками и прокричал ей — И хоть бы какой-нибудь дурак взял ее замуж! — Он хлопнул дверью, позвал к себе m-lleBourienne и затих в кабинете». Знаете, что здесь самое поразительное? Что взрослый человек радостно и упоенно перекладывает на дочь ответственность за своё поведение и отвратительно, с наслаждением мучает её. Сознания своих действий и поступков — ноль, просто ноль. Сам же не вывозит дочь, сам гонит всех женихов, сам не даёт княжне Марье общаться с людьми — и её же назначает виноватой за то, что она осталась старой девой. Разговор Пьера с княжной Марьей я приводить не буду: увы, в нём герой ведёт себя как нечуткий и непонимающий идиот. Однако одно хорошее дело Пьер всё же сделал: рассказал о поползновениях Бориса в сторону брака с богатой невестой, здесь мелькнёт легендарно-мемная характеристика Наташи Ростовой о том, что «не удостаивает быть умной». Княжна Марья уже остро не любит Наташу, видит в ней конкурентку, которая отберёт у неё брата, который не будет несчастлив вместе с сестрой, и племянника. И здесь опять видна внутренняя мизогиния героини: «Я имею право на любовь, пока полезна и функциональна». Ну и, наконец, то самое позорище: встреча с Наташей. Здесь, конечно, совершенно ублюдочно все, начиная с зависти княжны Марьи, которая очень хочет себе и красоту, и любовь, и счастье, но слишком дура, трусиха и амёба, чтобы воевать за себя. Что она делает: правильно, из внутренней мизогинии и собственного глубочайшего убожества, собственного дефицита начинает проецировать на Наташу все свои обиды и обидки. «Наташа с первого взгляда не понравилась княжне Марье. Она ей показалась слишком нарядною, легкомысленно-веселою и тщеславною. Княжна Марья не знала, что прежде, чем она увидала свою будущую невестку, она уже была дурно расположена к ней по невольной зависти к ее красоте, молодости и счастию и по ревности к любви своего брата. Впрочем, единственным нормальным человеком в этой сцене выглядит, как это ни смешно, Наташа. Её папенька — это отдельный сорт кринжа. Мало того, что он боится старого князя, так ещё и никак не заступается за дочь, на голову которой вываливают охуительной силы публичное унижение. «Илья Андреич придумал эту дипломатическую хитрость для того, чтобы дать простор будущей золовке объясниться с своею невесткой (как он сказал это после дочери) и еще для того, чтоб избежать возможности встречи с князем, которого он боялся». Наташа, у которой в отличие от княжны Марьи, всё в порядке с социальным интеллектом, это всё чувствует. Она мгновенно, по первым трём словам считывает фальшь княжны Марьи и херовое отношение к себе, отчего злится и оскорбляется, а кто бы на её месте не? Впрочем, самая мякотка, как водится, впереди. «После пяти минут тяжелого, притворного разговора, послышались приближающиеся быстрые шаги в туфлях. Лицо княжны Марьи выразило испуг, дверь комнаты отворилась и вошел князь в белом колпаке и халате. — Ах, сударыня, — заговорил он, — сударыня, графиня… графиня Ростова, коли не ошибаюсь… прошу извинить, извинить… не знал, сударыня. Видит Бог не знал, что вы удостоили нас своим посещением, к дочери зашел в таком костюме. Извинить прошу… видит Бог не знал, — повторил он так не натурально, ударяя на слово Бог и так неприятно, что княжна Марья стояла, опустив глаза, не смея взглянуть ни на отца, ни на Наташу. Наташа, встав и присев, тоже не знала, что̀ ей делать. Одна m-lle Bourienne приятно улыбалась. — Прошу извинить, прошу извинить! Видит Бог не знал, — пробурчал старик и, осмотрев с головы до ног Наташу, вышел. M-lle Bourienne первая нашлась после этого появления и начала разговор про нездоровье князя. Наташа и княжна Марья молча смотрели друг на друга, и чем дольше они молча смотрели друг на друга, не высказывая того, что̀ им нужно было высказать, тем недоброжелательнее они думали друг о друге. Когда граф вернулся, Наташа неучтиво обрадовалась ему и заторопилась уезжать: она почти ненавидела в эту минуту эту старую сухую княжну, которая могла поставить ее в такое неловкое положение и провести с ней полчаса, ничего не сказав о князе Андрее». Чего мы видим, а точнее, видели современники Толстого? Власть условностей: обе героини хотят говорить и молчат при француженке, но это мелочи. Куда важнее всратое, кошмарное, предельно отвратительное поведение старого князя, который к будущей невестке, к девушке из родовитой и знатной семьи вышел… ну считай, в одних застиранных трусах. Речь князя отвратительна тем, что нарочитая церемонность в духе XVIII века контрастирует с его внешним видом. Будущую невестку полагалось встречать при полном облачении: то есть панталонах, рубашке, чулках, сюртуке и камзоле/фраке. Своим поведением старый князь показывает, что будущая невестка для него стоит даже ниже дворовой прислуги. И нормальный, любящий отец в этом месте либо бы расторг помолвку, либо вызвал бы старого князя на дуэль, потому что если старый, поехавший мудак (а он и в самом деле поехавший) позволяет себе такое скотство ДО свадьбы, то что же будет после? И Илья Андреевич, и Марья Дмитриевна ведут себя так, словно ничего не случилось, и Наташа остаётся со своей болью, со своим унижением один на один, потому что хотя Наташа не блещет умом, она очень верно понимает и считывает вот такие социальные штуки. Она ни чем не провинилась, она лучшее платье надела, а её смешали с грязью и вольно или невольно толкнули прямо в объятия Анатоля, потому что после такого любой человек захочет и внимания, и любви, и подтверждения своей человеческой значимости. Единственный человек, который проявляет к Наташе чуткость и сострадание в тот кошмарный день — это Соня. «Чтò я сказала, чтò я сделала!» подумала она, как только вышла из комнаты. Долго ждали в этот день Наташу к обеду. Она сидела в своей комнате и рыдала, как ребенок, сморкаясь и всхлипывая. Соня стояла над ней и целовала ее в волосы. — Наташа, о чем ты? — говорила она. Чтò тебе за дело до них? Всё пройдет, Наташа. — Нет, ежели бы ты знала, как это обидно… точно я… — Не говори, Наташа, ведь ты не виновата, так чтò тебе за дело? Поцелуй меня, — сказала Соня. Наташа подняла голову, и в губы поцеловав свою подругу, прижала к ней свое мокрое лицо. — Я не могу сказать, я не знаю. Никто не виноват, — говорила Наташа, — я виновата. Но всё это больно ужасно. Ах, что он не едет!...» Внутренняя мизогиния — безжалостная сука. Наташа тут же, мгновенно навешивает на себя чужую вину, потому что взятие на себя вины — это попытка хоть как-то вернуть контроль в ситуации, которая совершенно, абсолютно, заведомо невыносима. Историю с Анатолем я уже разбирала, не буду повторяться. Давайте-ка посмотрим на финал второго тома и княжну Марью, которая, внимание лопата, рада и счастлива, что у брата рухнула надежда на любовь и счастье. Да что там, она, голубица кротчайшая, ведёт себя, как насосавшийся крови вампир. Она как будто рада, что брату плохо и теперь он не будет счастлив с другой женщиной. Честно говоря, образ высокоморальной, духовной страдалицы рассыпается просто в прах, а остаётся… А что остаётся? Крайне изуродованный своим личным несчастьем человек, который свои отношения с людьми и миром выстраивает из позиции глубокого, глубочайшего внутреннего дефицита и крайнего человеческого убожества, у которого, спасибо Анатолю, вдруг чужая сексапильная, такая витальная коза не отобрала эрзац смысла жизни и любименькие игрушки. «Княжна Марья вышла навстречу к Пьеру. Она вздохнула, указывая глазами на дверь, где был князь Андрей, видимо желая выразить свое сочувствие к его горю; но Пьер видел по лицу княжны Марьи, что она была рада и тому, чтò случилось, и тому, как ее брат принял известие об измене невесты». И вот, что называется, контрольный в голову. «Княжна Марья была такая же, как и всегда, но из-за сочувствия к брату, Пьер видел в ней радость к тому, что свадьба ее брата расстроилась. Глядя на них, Пьер понял, какое презрение и злобу они имели все против Ростовых, понял, что нельзя было при них даже и упоминать имя той, которая могла на кого бы то ни было променять князя Андрея». Знаете, моё сочувствие княжне Марье как-то взяло и умерло. Нельзя сочувствовать настолько безвольному, бесхарактерному, амебообразному киселю, который разыгрывает при этом карту благородной страдалицы (а княжна Марья объективно страдает, ей больно и плохо в семье, она этого не понимает и не желает понимать, как и видеть реальную причину своих несчастий) и карту бытовой святости. Такие бытовые святые очень любят присасываться к чужому горю и чужой боли, для них это способ хоть как-то получить хоть глоток жизни и эмоций. Толстой в общем показал, как из страдающего человека, который ничего не делает и не может сделать со своим страданием, сначала вылупляется мазохист, а потом вот такой сладенький паразит. Следующая стадия после этого «великий инквизитор», но дальше автор совершил поворот направо кругом и выдал нам нежного «ангела в доме» — и вот это фантастика похлеще, чем трёхметровые убивашки из Вахи. И опять же, заметим, княжна Марья на этом пиру гиен эмоционально присоединяется к собственному папаше и солидаризируется с ним же, который испытывает радость от того, что развалил отношения собственного сына чужими руками. О чём это говорит? О том, что более сильная и деспотичная личность поглотила и поработила более слабую и что княжна Марья психически не более, чем эмоциональный (уже практически выжранный в нули) придаток собственного отца. Морально искалеченный, исключительно уродливый, бесхарактерный и безвольный придаток, который может кусать только тех, на кого хватит зубов и отчаянно завидующий тем, кто хоть немного счастливее. По сути дела, история княжны Марьи — это пособие о том, как превратить живого человека в зависимого раба, бытовую святошу и елейную дрянечку. Худшее, что может случиться с таким человеком — это свобода. Когда в третьем томе старый князь наконец умрёт и княжна Марья получит свободу, она испытает не счастье и освобождение, а ужас, и быстренько, мгновенно найдет себе нового хозяина. Вот это, конечно, самое жуткое. Об этом, как водится, разговор впереди. О, забыла самую мякотку. «Здоровье и характер князя Николая Андреича Болконского, в этот последний год после отъезда сына, очень ослабели. Он сделался еще более раздражителен, чем прежде, и все вспышки его беспричинного гнева большею частью обрушивались на княжне Марье. Он как будто старательно изыскивал все больные места ее, чтобы как можно жесточе нравственно мучить ее. У княжны Марьи были две страсти и потому две радости: племянник Николушка и религия, и обе были любимыми темами нападений и насмешек князя. О чем бы ни заговорили, он сводил разговор на суеверия старых девок или на баловство и порчу детей. — «Тебе хочется его (Николиньку) сделать такою же старой девкой, как ты сама; напрасно: князю Андрею нужно сына, а не девку», говорил он. Или, обращаясь к mademoiselle Bourienne, он спрашивал ее при княжне Марье, как ей нравятся наши попы и образа, и шутил»… То есть все усилия заменить осиротевшему мальчику мать обесцениваются вот так вот с лёгкостью и с лёту. «Он беспрестанно больно оскорблял княжну Марью, но дочь даже не делала усилий над собой, чтобы прощать его. Разве мог бы он быть виноват перед нею, и разве мог отец ее, который, она всё-таки знала это, любил ее, быть несправедливым? Да и что такое справедливость? Княжна никогда не думала об этом гордом слове: «справедливость». Все сложные законы человечества сосредоточивались для нее в одном простом и ясном законе — в законе любви и самоотвержения, преподанном нам Тем, Который с любовью страдал за человечество, когда сам Он — Бог. Чтó ей было за дело до справедливости или несправедливости других людей? Ей надо было самой страдать и любить, и это она делала». Как бы это сказать, внутренний локус контроля — это штука исключительно хорошая, но…. Почему княжна творит дичь по отношению к себе? Потому что Христос пошёл на смерть ради вполне конкретной цели: искупления и спасения всего человечества. Его страдания на кресте были конечны. Страдание княжны Марьи бесконечны, как мучения грешников в Аду. Во-вторых, вот это «не делала над собой усилий, чтобы прощать его» — это признак нифига не христианской самоотверженности и отречения. Ничего так, что этот же Христос сказал: «Живите в радости?» Это признак того, что княжна Марья отказывается видеть и признавать тот вред, ту чудовищную боль, которую отец причиняет ей каждый божий день. Княжна Марья ставит отца на место фигуры власти (что типично для патриархальных родителей-насильников), чьи действия и решения не обсуждаются, а принимаются как естественная, природная данность и закон. Человек настолько поломан, что не задаётся вопросом: «А чем я заслужила настолько безобразное и скотское отношение, за что отец так поступает со мной?» Задать этот вопрос — означает признать свою боль, означает признать, что старый князь уничтожил границы дочери, растоптал её личность, и, что самое страшное, что он не любит и ни одного дня в своей жизни не любил её. Эта правда настолько ужасна и чудовищна, что княжна Марья защищается от неё как может, потому что сказать и даже подумать об этом означает для неё полное фиаско и смерть, моральное уничтожение как личности… Как будто на момент второго тома там есть, что уничтожать. Нормальный человек не будет так упоенно и в то время приличненько радоваться тому, что у брата только что рухнула любовь всей его жизни. (Что очень сомнительно, потому что князь Андрей ведёт себя не как любящий человек, чьё доверие и любовь только что предали, а как светский хлыщ, на самолюбии которого задорно сплясал морскую кадриль другой такой же светский хлыщ).