Духовная дева под сакурой

Любое литературное произведение — это, прежде всего, портрет своего автора и той эпохи, в которую автор жил. Это справедливо и для признанных шедевров, и для девяносто пяти процентов проходняка, который идёт в отвал истории и становится гумусом для будущих шедевров. Если продолжить это рассуждение, литературный текст — это ещё и портрет оптики и предрассудков автора, эпохи и страны. Прежде чем мы продолжим наши штудии дальше, мне бы хотелось прояснить несколько сов. Сова первая и самая важная: я вовсе не отвергаю заслуги Толстого-писателя перед литературой и человечеством. Я терпеть не могу Толстого-человека, но я в состоянии отделить автора текста от самого текста. Моё гневное шипение рогатой гадюки вызывает авторская суггестия, то есть гипноз, авторская оптика и ценности, авторский портрет, но главное — поклонение Льву Николаевичу как иконе в красном углу и бессмысленное воспроизведение шаблонов школьного/университетского преподавания, которые вообще никак не менялись с шестидесятых годов. Сразу скажу, что я сама не без греха, и довольно долго, пока у меня не отрос собственный жизненный опыт и взгляд на себя, я воспроизводила то, чему меня научили, заметим, не самые плохие преподаватели. Однако умный человек тем и отличается от фанатика, что использует свои знания и убеждения как карту местности и делает поправку на реальность. Я не против Толстого, я против отсутствия здравой критики и бессмысленной репродукции Долининой и учебников шестидесятых годов. Я за то, чтобы читатели не просто читали, а осмысливали то, что они читают, и интегрировали прочитанное в себя и свою картину мира. Здесь я вынуждена сделать ещё одну ремарку и объяснить, как именно работает чтение, особенно хорошее. Первое и главное: чтение — это растянутый в большом историческим времени диалог. До эпохи интернета большая часть авторов мирового литературного процесса была уже безнадёжно мертва, что неудивительно, учитывая, сколько на самом деле существует письменная форма литературы. Это сейчас в фандомах и на платформах вроде автор.тудей и литреса автор текста отвечает быстро и коммуницирует с читателем. И это очень сильно изменило правила коммуникации между авторов-текстом-читателем. Почему? Потому что раньше мы выстраивали диалог ценностных структур с портретом автора в своей голове, который реконструировали из текста. У каждого из нас свой Толстой. Кто-то видит Льва Николаевича как матерую глыбу, кто-то как недоброго учителя. Я вижу его предельно несвободным и не слишком умным человеком, ненавидящим людей. Я вижу Толстого как сверкающую погремушку, за которой стояла не менее сверкающая пустота. Я вижу Толстого как человека, который не принимал мысль о чужой свободе и особенно о свободе сексуальной, ведь он сам был на сексе и идее его глубочайшей греховности помешан. Я вижу Толстого как человека, который категорически не принимал мысль о своём влечении к мужчинам, но который ужасно, чудовищно, постоянно кошмарно проговаривается, потому что то, что ты в себе отвергаешь, у тебя в итоге и болит. Я вижу тьму, то есть, простите, я вижу Толстого как человека, который воспринимал женщин как стену для бесконечных проекций своего Я, как печку для детей и как инфраструктуру, чтобы разными способами сделать себе хорошо и приятно. Я вижу Толстого как вечного мальчика, который так и не вырос, который ужасно идеализировал свою мать и который в «Войне и мире» возвёл памятник её страданиям, практически религиозный культ. Он ведь реально думал, что чем сильнее мучения, тем ближе становится женщина к Богу. Я, в конце концов, вижу глубоко безнравственного человека, который загнал себя в гроб, пардон, в футляр абсолютного морального авторитета. Ожидаемо, футляр был неудобен и давил, но приносил много удовольствия и социальных плюшек, иными словами, я вижу просто чудовищного судака и лицемера, которого с головой выдает его же собственный текст на уровне всё той же самой ценностной структуры. Можно быть сколь угодно умным человеком, но невозможно обмануть тот Логос, который и Слово, и Порядок, и Гармония, и Закон. Некрасивый портрет, правда? Смею заверить, что я в оптике Льва Николаевича тоже была бы тем ещё феерическим моральным уродом. Первое и главное: я считаю вот всю эту бесконечность страдания абсолютно бессмысленной. Боль конечна, но вот страдания, да ещё из которых возвели религиозный культ — бесконечны. Я не считаю себя неполноценной, не смотрю в рот мужчинам, у меня никогда не будет детей. Решение это совершенно осознанное и взвешенное, а главное, моё: я не хочу длить страдание дальше. Вполне достаточно того, что я поднимаю качество и образование уже существующих. Я не считаю секс грехом, для меня это всего лишь одна из форм общения и коммуникации и не более того. Для меня высшие ценности — это человеческая жизнь, счастье и свобода, для Толстого — стабильность, неизменность, безопасность и сохранение его власти, которая позволяла бы постоянно подкармливать его вечно голодное Эго новыми танцами вокруг его блистательной персоны и новыми детьми как символами его состоятельности и власти. Я, в конце концов, феминистка и знаю, чего на самом деле стоят все эти «Ангелы в доме» и какую цену платит женщина за то, чтобы её мужу и сыновьям было хорошо. Для меня феминизм — это гуманизм. То есть, в глазах Льва Николаевича и подобных ему я — пустота, которая дофига о себе возомнила и поверила в себя, ничтожество с претензиями, которое идёт и прожигает свою жизнь и ресурс, а ведь могла страдать ради самой высоты страдания и сделать чью-то жизнь вкусной, лёгкой и комфортной, потратить её на самоотверженное служение великому человеку. Упс. Я человек оттерапированный и хорошо компенсированный, я отъедаю лица тем, кто поднял на меня руку. Я считаю, что боль нужно лечить, а страдание — прекращать. И там, где хорошей и правильной, по мысли Льва Николаевича, женщине полагалось терпеть и плакать, я под страхом побоев выдавала в глаз. Да, с точки зрения этой оптики, я — инфернальное зло с рогами вроде даосской монашки-лисы, которая учила женщин не послушанию и покорности, а бить мужей палкой, очень приятно. Мне, конечно, полагается испытывать горе и ужас, но вот беда, я не хочу быть хорошей в настолько ублюдочной системе. Почему? Потому что хороший человек вот в таких рамках это либо еда, либо ресурс, либо преданный слуга, который готовит других. Меня не устраивает ни одна из этих ролей, я просто хочу, чтобы людей перестали жрать, и я на это не согласна. Что я только что продемонстрировала вам? Разность оптики и то, из чего потом вырастает такая штука как оппозиционное прочтение. Термин этот ввёл британский социолог Стюарт Холл в рамках своей теории кодирования и декодирования. Главная мысль Холла состояла в следующем: аудитория не пассивна, она активный сотворец сообщения и текста, именно за счёт этого коммуникация получается нелинейной и многозначной. С точки зрения Стюарта Холла, смысл сообщения не фиксирован — он формируется в процессе взаимодействия медиатекста и аудитории. Декодированный смысл может не совпадать с тем, что был изначально закодирован создателем, поскольку зрители интерпретируют контент через призму собственного опыта, культуры, социального статуса и т. д. Согласно теории Стюарта Холла, существуют три основных типа прочтения: 1)Доминирующее (предпочтительное) прочтение (Dominant/PreferredReading): Аудитория воспринимает текст именно так, как задумал создатель; Зритель принимает господствующие (гегемонные) идеологические установки; Сообщение воспринимается как «естественное» и «очевидное» (такой приём называется натурализацией идеологии и в умелых руках очень, кошмарно, чудовищно опасен, так как это безотказный способ промывания мозгов) Пример: зритель смотрит новостной сюжет о правительственной инициативе и полностью разделяет точку зрения, поданную в сюжете. Мы смотрим трансляцию Олимпиады/Евровидения и вместе с комментаторами превозносим своих спортсменов/певцов. Комментаторы здесь задают нам нарративную рамку и ценностную иерархию, мы буквально попадаем внутрь их оптики, разделяем её, солидаризируемся и получаем мощнейший приход, просто шквал эмоций от того, что мы не одни и мы сила. 2) Оппозиционное прочтение (OppositionalReading): Аудитория отвергает заложенный смысл и создаёт собственный; Зритель осознаёт исходный посыл автора, но интерпретирует его с противоположных идеологических позиций; Происходит «семантическая герилья» — переосмысление текста против господствующей идеологии; Пример: зритель видит тот же новостной сюжет, но считает его пропагандой и трактует события через призму критики власти. Или всё та же самая Олимпиада. Зритель видит выступление спортсменок, но замечает, что ни о каком хорошем катании не может идти речи, барышня на льду прыгает все эти четверные за счёт недокормленного тела, техники у неё нет, катание развалено. Здесь зритель верит уже не чужой нарративной рамке, а своим собственным глазам и порождает свои смыслы. Да, сюда же идут все наши фанфики и споры о том, что на самом деле вот тот и этот герой — няшечка, которую папа не любил. У нас просто другая оптика, другой опыт и другая травма. Или, скажем, фички про сияющих Вэней и Вжуха. Как говорится, другие люди имеют право на своё прочтение и свои кинки, но у меня любимый троп «сначала герою враги сожгли родную хату, а он потом расчленил их за это ложечкой для грейпфрута», да и вообще, я для подобных вещей недостаточно гетеросексуальна. 3) Согласованное (договорное) прочтение (NegotiatedReading): Компромиссный вариант: зритель частично принимает доминирующий смысл, но вносит собственные коррективы; Человек признаёт легитимность общих установок, но адаптирует их под свой опыт и локальные обстоятельства; Возникают «исключения из правил» — согласие с основной линией при оговорках и поправках; Пример: зритель согласен, что, допустим, японские фигуристки выступили в основном хорошо, но временами косячили и подваливали. Резюмируя: то, как я читаю «Войну и мир» сейчас — это результат моего жизненного опыта, моей оптики и культурной рефлексии последних ста пятидесяти лет. Там, где Толстой показывает, как герои рассуждают об умном и философствуют, я вижу людей, относящихся к своим крестьянам, которые им все философские упражнения обеспечивают, как к тупому скоту, которому не нужны ни больницы, ни образование, ни ум. В этом месте у меня падает забрало, и я всей собой понимаю, почему в бухтах Гельсинфорса в 1917 году матросы топили адмиралов, от вот этой испепеляющей ненависти; они не видели людей, но в них самих годами видели не людей, а инструмент войны. Я вижу всю косность и всю ублюдочность сословного общества, где ради хорошей жизни политической элиты восемьдесят процентов населения терпели голод, болезни, дискриминацию и жесточайшую эксплуатацию, поскольку аграрная форма экономики крайне убыточна и неэффективна. Князь Андрей и Пьер философствуют, в то время как крестьянские НПС надрываются на барщине (это Смоленская губерния, это болотистые и до крайности бедные почвы, здесь нельзя было быть богатым человеком, не занимаясь сверхэксплуатацией земли и своих же крестьян), а его отец в очередной раз развлекается, тираня и мучая дочь. Идиллия, феерия, только мать наша Урсула ЛеГуин пишет примерно о том же самом «Покидающих Омелос». И да, моя оптика была бы невозможна без феминизма и без всего опыта ужасного двадцатого века, когда массовое общество пришло и сначала отпрокинуло три великие империи, а затем радостно построило три с половиной тоталитарные модели. Наша оптика во многом определяется тем, как мы переживаем и рефлексируем опыт свой, своих родителей, бабушек и дедушек. И я рассуждаю с позиции человека, которого сформировал и вырастил XX век и который на своей шкуре ощутил и понял последствия чужих ошибок, заблуждений и самообольщений о той же роевой жизни, где у человека есть радость полного слияния с коллективной силой, но нет ни экзистенциальной ответственности, ни свободы. Та же самая история с местом женщины как лона родящего в толстовском художественном мире. Для Льва Николаевича послушание, покорность, принесение себя в жертву ради интересов супруга и детей, забота, эмоциональное и сексуальное обслуживание мужчины, полнейшее растворение в его интересах и семье, «ухаживание», как писал он в своей статье, посвящённой защите проституции — это вершина женской жизни и идеал. А для меня все эти викторианские «Ангелы в доме» — это кошмар, ад и погибель, это воплощение высокодухноскрепного и тихого насилия, это полный отказ от своей личности, своих чувств, от желаний и от себя. И все эти «Ангелы в доме» — глубоко несчастные в браке женщины, которые даже не сознают всей меры своего несчастья, всю степень своей несвободы. И Толстой здесь не один такой, он лишь выразитель большого тренда эпохи. Эстер Самерсон из «Холодного дома» Диккенса — человек, который в прямом смысле ломал себя об колено, чтобы угодить окружающим, но так и не смог убить себя до конца; Эллин О'Хара из «Унесённых ветром» Маргарет Митчелл — женщина, которая из чувства протеста против своей родни угодила в безлюбый брак; Мелани Уилкс из этого же романа — реально очень хороший человек, но даже автор не задаётся вопросом, чего Мелани стоила её хорошесть и то, что она постоянно, вопреки всему выбирала верить Скарлетт и в саму Скарлетт; Эми Эдмонстоун из романа английской писательницы Шарлотты Мэри Янг «Наследник Рэдклиффа» кротка, добра и совершенно бесцветна и безвольна, как и многие, многие другие героини подобного рода. С чего оно вообще такое выросло? Мы с вами, дамы, господа и небоярные коты, не живём в жёстком гомосоциальном мире. У нас мальчики и девочки, мужчины и женщины свободно общаются и видят друг друга. В нашем случае жёстко гомосоциальные пространства — это либо армия, либо тюрьма. Викторианцы жили в совершенно другом мире. Да, я в курсе, что в романе Толстого описывается эпоха Наполеоновских войн, но сам наш Лев Николаевич по своему мироощущению и мировоззрению как раз викторианец, оттого и тащит в буйную и веселую александровскую эпоху родные и привычные ему типажи. Так вот, товарищи викторианцы свято верили в концепцию Разделённых Сфер, в то, что вот у нас есть грязный мужской мир политики, жёсткого бизнеса, больших денег и конкуренции (у нас на дворе ранний капитализм со всеми его прелестями вроде рабочего дня по двенадцать-четырнадцать часов и потреблением опиума как единственного обезболивающего) и священный мир дома, где царила женщина, где нет и не могло быть места корысти и зла. В этой картине мира дом мыслился как светский храм, «священное убежище» (Sacred Retreat). Здесь не должно было быть ни разговоров о деньгах, ни политики, ни злобы. (Войны за наследство? Ненависть родственников друг к другу? Сутяжничество? Какие войны за наследство, вы что). Викторианцы верили, что публичная сфера и общественная жизнь — это такая совершенно бесчеловечная клоака, каменные джунгли, предельно грязное и аморальное место. Считалось, что в жестоком и падшем мире капитализма, где человек вынужден быть эгоистичным, агрессивным и порой лживым, чтобы выжить в конкуренции, нет места вообще ничему хорошему. Утверждалось, что, работая «в поле», мужчина неизбежно пачкает душу — он черствеет и пропитывается неимоверным цинизмом, что, в общем, было правдой, но есть большой нюанс. Зло не имманентно, то есть зло — это не данность свыше, это всегда активный и сознательный выбор, и общественной жизни можно творить как зло, так и добро. И тут до автора этих штудий дошло, что в самом названии «Война и мир» содержится установка на эти самые разделённые сферы. Осознав это, автор с трудом вернул себе нейтральное выражение лица. То есть пространство войны по этой логике — это пространство мужского, а мир — женского. И история княжны Марьи, помимо прочего — это история человека-мира, который находится в жесточайшем подчинении у человека-войны. Именно отец как человек войны определяет, что его дочь будет думать, знать и чувствовать, да и будет ли она вообще хоть как-то жить. Возникает вопрос: а каким образом вот эта идеальная женщина, «Ангел в доме» должна была отмывать и «воскрешать душу» своего жестокосердного дельца? На этот счёт существовала целая инструкция, что вы думали, викторианцы были людьми, помешанными на инструкциях и бюрократии, они зарегулировали примерно всё. Вот как это проходило, давайте загибать пальцы и считать, скольким пунктам соответствует княжна Марья. Спойлер: тысяче из ста, мы все с вами сопьёмся нафиг. 1)Создание контраста: Когда муж возвращался домой, он должен был попасть в абсолютно иную среду. Чистые скатерти, мягкий свет, тишина, отсутствие жалоб. Видя эту чистоту, мужчина должен был вспомнить, что в мире существует что-то, кроме наживы. 2) Женщина как «морально безупречное зеркало»: поскольку женщина была заперта дома, она считалась «незапятнанной» пороками общества. Она была хранительницей христианских идеалов. Муж смотрел на свою добродетельную жену и как бы «сверял часы»: «Я всё еще человек или превратился в зверя на бирже?». На деле это приводило к тому, что женщина бесконечно подстраивалась сначала к своему отцу, затем к мужу и ради своего спокойствия устраивала мужчине комфорт и полную, полнейшую моральную индульгенцию, в том числе на то, чтобы он не был джентльменом за Суэцким каналом. 3) Молитва и пассивное влияние: женщине не полагалось читать нотации. Ее сила была в примере. Она должна была быть настолько святой и кроткой, чтобы мужу стало элементарно стыдно приносить в дом свою грубость или грешные помыслы. Статистика реальных супружеских изнасилований взяла и вышла из чата. 4) Эстетическое спасение: считалось, что красота (цветы в вазе, вышивка, музыка в гостиной) смягчает суровое мужское сердце. А княжна Марья напоминаю, если кто забыл, отлично играет на клавикордах, что ещё больше подчёркивает её «горний», небесный характер, привет помешанности на музыке немецких романтиков. Возникает вопрос: и какой же замечательный человек сделал такое злое зло и вымыслил идеологию, которая сделала несчастными миллионы женщин и загнала их в тяжёлый невроз? Сядьте, а то упадёте: знаменитый викторианский критик и эстет Джон Рёскин, да-да, тот самый, который открыл миру прерафаэлитов и который ничего не смог в первую брачную ночь со своей юной женой Эффи Грэй. Какая потрясающая, ослепительная ирония: человек, который возвёл женщину чуть не в ранг божества (злоехидно: в служащего домашней химчистки) в реальности вообще не знал, что делать с настоящей живой женщиной и был насмерть фраппирован видом женского лобка, на котором, о ужас, росли самые настоящие кудрявые волосы. Человек, который учил всю Англию тому, каким должен быть идеальный дом и идеальная, образцовая женщина, сам не смог построить даже подобие семьи, а жену у него вообще увёл ученик, и вот ему Эффи Грей родила восемь детей. У Джона Рёскина есть эссе, которое называется «Сезам и лилии», в котором он высказывается прямо и безапелляционно: «Дом — это место мира; убежище не только от всяких обид, но и от всяких страхов, сомнений и раздоров… И пока дом остается таким, его крыша — это купол храма, а его очаг — алтарь». Здравствуй, необходимость угождать и подавлять свои живые чувства. А ничего так, что вот такая химчистка — это неимоверно вредная работа, от которой рано или поздно начинаешь во всех смыслах задыхаться? С точки зрения Рёскина, именно женщина по своей природе защищена от опасности и искушения, поэтому ее долг — быть «Центром Порядка». Во времена Возрождения, ох уж эти гендерные флуктуации, считалось, что это мужчина от природы чист, целомудрен и непорочен, а женщины из-за своей порочной, дьявольской и склонной к страстям натуры ввергают всех из себя таких холодных и невинных мужчин во грех. Прошло каких-то четыреста лет — и маятник качнулся в другую, не менее ублюдочную сторону. На деле вся эта возвышенная дребедень оборачивалась кошмаром, так как если мужчина пил, ходил к проституткам, проматывал состояние, был чудовищно груб и жесток с женой, то вся ответственность тут же возлагалась на неё, ведь это она недолюбила, не спасла, не исцелила нравственно и вообще, плохо старалась и не исполнила свою часть гендерного контракта. Вся эта ангельская фасадность, так, если вдуматься, отличное прикрытие для дегуманизации, которая всегда идёт рука об руку с идеализацией, а по сути, это форма очень жестокого морального абьюза и социального контроля как за поведением, так и за сексуальностью женщины. Если женщина — милый и короткий домашний ангел, то любые человеческие проявления автоматически делают её «падшей», «истеричной» и «больной», поскольку тела и слабостей небесному существу не полагалось. Вот честное слово, викторианцы и Лев Николаевич действительно заслужили себе ангела на голову, но не сусального, а с пылающим мечом и пиздюлями за весь свой эмоциональный аутсорсинг. А потом ещё кто-то удивляется, что именно викторианская эпоха помешалась на образах сексапильных вампирш, демониц и роковых женщинах типа Лилит, которая противопоставлялась плоской, скучной и обыденной Еве? (Сами вы жабы плоскоходящие). Агрессия и напряжение в системе никуда не девались, они копились и росли, готику и готические романы застёгнутые на все пуговицы викторианцы любили неистово и пламенно. Нужно сделать ещё одно очень важное уточнение. Британия девятнадцатого века, как Россия — это две империи, а для имперских социумов очень характерна такая штука как культура безупречности, она же культура фасада. За закрытыми дверями всех этих великолепных особняков творился сияющий, ослепительной силы скорбец, но картинка, которая предъявлялась приличному обществу, обязана быть вылизанной и идеальной. Вся эта парадная фасадность — очень болезненная и дорогая штука для тех, кто тащит её на своих плечах. А тащат, как всегда в патриархальном обществе, те, кто назначен подчинёнными и обслугой, то есть как бы не совсем людьми: женщины, инородцы, гомосексуалы. Безупречности всегда требуют от тех, кто капитально поражён в правах, не имеет своих денег и сил, чтобы уйти. Чем плоха фасадность? В один прекрасный момент человек не выдерживает контраста между пряничным домиком снаружи и берлогой людоеда с крюками и ножами по стенам внутри. Тот, кто блюдёт эту безупречность, начинает сыпаться и распадаться на плесень и липовый мёд. Культура фасадности строится на том, что у человека есть очень жёсткая внешняя броня, но нет опоры внутри, нет нравственных ориентиров, нет морального скелета, да и вообще, отними эту самую броню — получишь беззащитного моллюска. Что оно порождает? Людей, живущих в жесточайшей диссоциации со своими чувствами, а если говорить шире — идеальных офицеров с ПТСР во всех себя. Люди эти очень хрупки и непрочны внутри и разбиваются об первую же большую катастрофу, поскольку тот ресурс, который должен был бы пойти на адаптацию, у них ушёл на то, чтобы держать лицо. Если говорить об игре в долгую, то такие товарищи с треском проигрывают тем, кто умеет меняться, перестраиваться и адаптироваться, тем, кто имеет не внешнюю броню, а внутреннюю опору и тот самый моральных скелет из адамантия. В конце концов, будет иметь значение, кто больше сохранен, кто восстановится быстрее, адаптируется лучше и от кого останется больше: тот, кто угробил большой кусок ресурса об фасад, или тот, кто не играл в эти игры. Но самое главное состоит в том, что игра в безупречный фасад лишает человека сил на понимание происходящего и на то, чтобы выйти из ситуации. А именно в ситуации вот такой безупречности, в отыгрывании (совершенно при этом искреннем), идеальной дочери и живёт княжна Марья. Вся её жизнь — одна сплошная видимость высокой духовности и утончённого аристократизма, скрывающая жесточайшее скрытое неблагополучие и семейный абьюз на самом деле. В реальности вся эта хрустибулочная красота воняет, как лотосовая ножка, с которой сняли бинты, но так китайская цивилизация — это тоже пример имперской фасадной культуры. Понадобилось две мировые войны и миллионы жизней, чтобы этот чёртов ангельский идеал с треском лопнул под весом собственной лжи, когда женщины начали массово требовать образования и права голоса и когда стали получать за свою работу реальные деньги и реальное признание. Княжна Марья до этого не дожила. Она всю свою, судя по косвенным намёкам автора, жизнь просуществовала в роли вот такого небесного ангела. Как мы увидим из третьего и четвертого тома, исцеления не произошло, княжна Марья вышла за «доброго малого» Николая Ростова, который, к ней, конечно, относится с пиететом, но при этом мужиков её драгоценный супруг бьёт и героине это совершенно норм. Она не любит Соню, ревнует к ней, но главное…. главное, княжна Марья цементирует свою семейную травму, легитимизирует её, выносит в норму и естественный порядок вещей и тем самым несёт её дальше. Смотрите, что происходит: в соответствии с трендами эпохи Толстой рисует нам вот такого сияющего и лучезарного домашнего ангела, но мы, если мы смотрим на то, что в тексте происходит, видим, как по гладкой фарфоровой маске героини расползаются трещины, и сквозь эти трещины, благодаря тому, что Толстой точно видит и фиксирует, но ни черта не понимает, что он пишет, благодаря его сверхреализму мы видим не гладкий и глазированный фасад, а очень некрасивое и вонючее нутро типажа, который весь построен на игре в видимость, в «казаться, а не быть». Не стоит, однако, считать, что лет через двести и мы, с нашими современными авторскими кинками не попадём под раздачу, и моя по времени праправнучка, когда я стану дохлой и страшно знаменитой, не будет задаваться вопросом, за что я так чморила ту или иную бедную бедняжку, которую всё тот же папа всё так же не любил. Битие окон в отчем доме, как и отрастание своей оптики — это совершенно логичная часть литературного процесса, поскольку в том числе благодаря этому произведения остаются любимыми и живыми. Это для своих современников «Укрощение строптивой» — зажигательная комедия о том, как неправильную женщину хороший мужик призвал к порядку, а нас от такой патриархальной простоты нравов и от того, что Катарина всю оставшуюся жизнь будет вынуждена прогибаться под Петруччо, с души воротит. Текст один и тот же, но декодируем мы его с современниками Шекспира по-разному. И это совершенно нормально.