В темноте кулис

Репетиции начались в среду. Между короткими, статичными читками за столом и выходом на физическую сцену Мин Юнги провёл жирную, бескомпромиссную черту с первых же минут своего появления в зале. Никаких плавных переходов не предвиделось. Едва переступив порог, он резким кивком велел убрать тяжёлые деревянные столы в самый дальний угол, к стене, полностью освободив центр помещения, и приказал всей труппе встать. Актёры подчинились с той особой, настороженной покорностью, с какой люди обычно реагируют на появление человека, чьи внутренние правила им ещё совершенно не понятны, но нарушать которые инстинктивно уже не хочется. Юнги отошёл к дальней стене, лениво скрестив руки на груди. За ухом у него привычно топорщилась тонкая незажжённая сигарета. — Забудьте текст, — негромко, но отчётливо произнёс он, обводя притихших людей холодным взглядом. — На какое-то время просто забудьте о его существовании. Текст вы в любом случае выучите, никуда вы от него не денетесь. Сейчас мне от вас нужно совершенно другое. Я хочу увидеть и понять, как именно вы существуете в пространстве. Он говорил тихо, без малейшего напора, но в репетиционном зале воцарилась звенящая, рабочая тишина, в которой слышен каждый вдох. К Юнги прислушивались именно потому, что он никогда не повышал голоса. — Упражнение предельно простое, — продолжил он, отталкиваясь спиной от стены. — Начинайте ходить по залу. Рассредоточьтесь. Не думайте о своей походке, не пытайтесь контролировать осанку и уж тем более не думайте о том, как вы сейчас выглядите со стороны. Просто передвигайтесь. А я буду смотреть. Труппа нерешительно двинулась с места. В первые минуты это зрелище всегда выглядит бесконечно нелепо и фальшиво: десяток взрослых, умудрённых опытом людей начинают бесцельно, кругами перемещаться по выщербленному деревянному полу, косясь друг на друга и путаясь в собственных ногах. Однако постепенно, шаг за шагом, внутренний зажим начал ослабевать. Случайные маршруты стали плавно пересекаться и расходиться, шаги обрели плотность, и в зале возникло нечто, отдалённо напоминающее общий, хаотичный ритм. Чимин ходил вместе со всеми, мерно отсчитывая шаги, и физически, кожей чувствовал на себе чужой взгляд. Юнги смотрел на труппу методично, по очереди, подолгу задерживаясь на каждом лице. Но всякий раз, когда эта холодная пара глаз возвращалась к Чимину, тот ощущал это почти материально — как лёгкое, но вполне осязаемое давление между лопатками. Чимин упрямо заставлял себя не реагировать. Он держал подбородок, смотрел строго перед собой и старался идти максимально ровно, демонстрируя абсолютное равнодушие. — Стоп, — оборвал движение короткий голос Юнги. Все замерли на полуслове, на полушаге. — Ха Ынби. — Режиссёр слегка повернул голову в сторону молодой актрисы, назначенной на роль Маши. — Ты сейчас идёшь так, словно тебя в эту самую секунду снимает скрытая камера. Ты подсознательно высчитываешь, где именно находится объектив, и выстраиваешь свой шаг под него. Запомни: здесь нет никакой камеры. Забудь про неё раз и навсегда. Ынби мгновенно густо покраснела и опустила глаза. Юнги перевёл взгляд левее. — Пак Ынджун. Ты слишком сильно несёшь свои плечи. Они у тебя приподняты так, будто это не плечи, а парадное пальто с золотыми погонами. Расслабь их. Ынджун, сохранив на лице выражение человека, которому предлагают расслабиться чуть ли не впервые за всю его пятидесятилетнюю жизнь, сделал глубокий выдох и слегка опустил плечевой пояс. — Уже лучше, — сухо резюмировал Юнги, на мгновение замолкая и вновь обводя зал своим инвентаризирующим взглядом. — Продолжаем. Они монотонно кружили по пустому пространству ещё около двадцати минут, пока воздух в зале не стал окончательно душным и тяжёлым. Наконец Юнги остановил их повторно. — Пак Чимин. Чимин замер на месте, чувствуя, как внутри привычно подобрался тугой комок тревоги. — Подойди к той стене, — Юнги указал пальцем на дальний угол зала. — А теперь пройди от неё к этой. По диагонали. Один. Весь остальной состав стоит и смотрит. Это было простейшее, базовое сценическое действие — всего двадцать шагов по истертому паркету. Чимин дошёл до указанной точки, развернулся лицом к залу и пошёл обратно. Он старался ступать мягко, держать баланс, не сутулиться. Он пересёк зал и обернулся, готовый услышать вердикт. Юнги смотрел на него абсолютно безэмоционально, словно разглядывал стену. — Ещё раз. Чимин молча вернулся назад и повторил проход. — Ещё раз. Это повторилось пять раз подряд. Пять абсолютно одинаковых, выверенных проходов туда и обратно — в полнейшей тишине, без единого слова объяснения или промежуточного комментария со стороны режиссёра. Остальная труппа покорно стояла вдоль стен, наблюдая за этим странным процессом. И это безмолвное, пристальное созерцание коллег было во сто крат хуже любой, даже самой разгромной критики. Оно на глазах превращало обычные двадцать шагов в мучительный, затяжной экзамен, а сам экзамен — в унизительное публичное судилище. На шестом проходе, когда Чимин уже готов был сорваться от растущего напряжения, Юнги наконец негромко бросил: — Хватит. Наступила длинная, вязкая пауза. Режиссёр сделал шаг вперёд. — Ты идёшь абсолютно правильно, Чимин, — произнёс он, и в его голосе послышалась странная, горьковатая усмешка. — И именно в этом заключается твоя главная, фундаментальная проблема. Чимин молчал, заставив себя выпрямиться, и упрямо ждал продолжения. — Ты ежесекундно контролируешь каждый свой шаг. Ты думаешь исключительно о том, как ты сейчас выглядишь в глазах тех, кто на тебя смотрит. Заметь: не о том, как твое тело двигается в пространстве, а именно о том, какое впечатление ты производишь. Так вот, запомни: Константин Треплев никогда, ни одной секунды в своей жизни не думает о том, как он выглядит со стороны. У него на эту глупость просто нет времени. У него внутри прямо сейчас полыхает огромный, уничтожающий пожар, а ты идёшь по сцене так, словно с величайшей осторожностью несешь дорогой фарфоровый поднос с хрупкими чайными чашками. Юнги резко развернулся к нему спиной, давая понять, что разговор окончен. — Продолжаем все вместе. Труппа снова пришла в движение. Чимин влился в общий поток, но теперь внутри него прочно, глубоко засело нечто новое — тихое, горячее и злое, удивительно похожее на глубоко вошедшую под кожу занозу. «Пожар, значит, — яростно повторил он про себя, до боли стискивая зубы и ускоряя шаг. — Хорошо. Я тебе покажу настоящий пожар». И в ту же секунду он с досадой поймал себя на очевидной мысли: именно этой реакции Юнги от него и добивался. Эта слепая, чистая злость была уже не подконтрольна разуму. Злость начисто уничтожала его привычный, выпестованный годами сценический самоконтроль. К обеду они наконец добрались до разбора первой сцены пьесы. Юнги работал поразительно медленно. Педантично, дотошно, со скоростью опытного реставратора, который миллиметр за миллиметром снимает скальпелем верхние слои застарелой грязи с древней картины, никуда не торопясь и ни на что не отвлекаясь. Каждую текстовую реплику он разбирал вовсе не с точки зрения её прямого, буквального смысла. Смысл слов он априори считал чем-то очевидным и не требующим долгих дискуссий. Его интересовало исключительно то, что стоит «за» этими словами. Чего именно человек подсознательно хочет, когда произносит ту или иную фразу? Что он пытается скрыть за шелухой обыденной речи? — Вот Медведенко спрашивает Машу в самом начале: «Почему вы всегда ходите в чёрном?» — Юнги сидел на низком стуле у стены, закинув ногу на ногу и внимательно вчитываясь в потрёпанный лист. — Поймите, это ведь не просто праздный вопрос об одежде. Это отчаянная, корявая попытка. Он всеми силами хочет к ней приблизиться, прикоснуться, но это единственный доступный ему способ, который он знает — задать глупый вопрос про цвет платья. Ха Ынби, ответь мне, что чувствует Маша, когда слышит эти слова от Медведенко? — Раздражение? — неуверенно предположила Ынби, кусая губы. — Он ведь ей глубоко неинтересен как мужчина, он её тяготит. — Это самая поверхность, — холодно отрезал Юнги, даже не поднимая головы. — Копай глубже. Что за этим стоит? — Усталость? — после долгого раздумья тихо произнесла актриса. — Ближе. Ещё ближе. В зале снова повисло плотное молчание. — Она слышит этот дурацкий вопрос далеко не в первый раз, — ровным, бесцветным голосом заговорил Юнги, переводя взгляд на Ынби. — Она слышит его, в сущности, всю свою сознательную жизнь, просто в самых разных формулировках. Почему ты вечно такая мрачная? Почему ты никогда не улыбаешься, как остальные нормальные девушки? Почему ты опять не такая, какая надо? Маша уже давно переросла обычное раздражение. Она смирилась. Она приняла эту серость как данность. — Он сделал крошечную паузу. — Вот именно это смирение мне сейчас и сыграй. Ынби подобралась, сделала глубокий вдох и попробовала произнести реплику заново. И что-то мгновенно, ощутимо изменилось в её осанке, в самом наклоне головы и в том, каким именно глухим, мёртвым взглядом она посмотрела на своего партнёра по сцене. Юнги коротко кивнул. Он не стал рассыпаться в похвалах, не выдал ни одного восторженного комплимента — просто принял этот микроскопический сдвиг к сведению, как должное. Именно так он и выстраивал всю работу. Без дежурных поощрений, почти без открытых порицаний — в его арсенале были лишь точные, ледяные, почти анатомические вопросы, которые вскрывали чеховский текст, словно острый медицинский скальпель плоть. Труппа постепенно, со скрипом, но подстраивалась под этот изматывающий, дотошный ритм, который категорически не оставлял места для привычной провинциальной приблизительности и штампов. Чимин терпеливо ждал своей очереди. Он ждал разбора собственных сцен с тем самым мучительным, двойственным ощущением острого нетерпения и глухой, парализующей тревоги, которое всегда затапливало его перед лицом чего-то по-настоящему важного. Наконец, когда репетиция вплотную подошла к его первому выходу, Чимин решительно встал со своего места, нашёл нужную точку в пространстве зала и приготовился говорить. — Подожди, — оборвал его Юнги, поднимая руку. Чимин послушно замер, не успев открыть рта. — Расскажи мне сначала про Треплева, — режиссёр внимательно посмотрел на него. — Только своими собственными словами, без заученных критических статей. — Ну... Он молодой, ищущий себя писатель, — послушно начал Чимин, переступая с ноги на ногу. — Он безумно любит Нину. Он отчаянно ревнует её к Тригорину, потому что видит в нём сильного соперника. Он чувствует себя абсолютно чужим, ненужным в доме собственной матери, Аркадиной, она его совершенно не понимает и не хочет слышать... — Стоп. Чимин мгновенно замолчал. — Ты мне сейчас увлечённо пересказываешь сюжетную линию, — Юнги смотрел на него без какого-либо видимого выражения: ни раздражения, ни скуки, ни насмешки в его глазах не было. Он просто спокойно констатировал очевидный факт. — Это всё внешние события, которые происходят вокруг твоего персонажа. Это обстоятельства его жизни. А я спросил тебя про самого Треплева. Что у него внутри? Что составляет суть его существа? — Отчаяние, — подумав, тихо выговорил Чимин. — Откуда оно берётся? Что его питает? — Его никто не признаёт, — Чимин почувствовал, как голос начинает слегка вибрировать от внутреннего напряжения. — Мать упорно не воспринимает его всерьёз, считает ребёнком или неудачником. Нина, которую он боготворит, отдаляется и влюбляется в другого человека... — Ты снова упрямо стоишь снаружи, Чимин, — покачал головой Юнги. — Ты опять подробно описываешь мне внешние факты. А я пытаюсь добиться от тебя самого ощущения. Каково это физически — когда человек, который по всем законам природы должен тебя любить больше всего на свете, смотрит прямо на тебя, но видит лишь пустое место? Когда он смотрит сквозь тебя? В репетиционном зале мгновенно стало очень, невыносимо тихо. Чимин застыл посреди деревянного пола, чувствуя, как у него перехватило горло. Он всем своим существом понимал, что категорически не хочет отвечать на этот вопрос. И вовсе не потому, что не знал правильного ответа. А как раз потому, что знал его слишком хорошо, до малейших капилляров, до тошноты. И этот его личный, выстраданный за тридцать лет ответ не имел абсолютно никакого отношения ни к Антону Чехову, ни к театру «Сончхон». — Знаешь ведь это чувство, правда? — негромко, почти интимно спросил Юнги. В его голосе не угадывалось издевки или желания уколоть побольнее. Это был сухой, клинический интерес исследователя, зафиксировавшего нужную реакцию подопытного. — Да, — через силу выдохнул Чимин, глядя режиссёру прямо в глаза. — Знаю. — Очень хорошо, — Юнги спокойно перевёл взгляд обратно в текст пьесы. — Вот отсюда и начинай. После короткого обеденного перерыва они вплотную занялись монологом. Тем самым, первым монологом Кости Треплева — про рутину, про необходимость «новых форм», про то, что современное искусство задыхается и требует чего-то принципиально иного. Чимин знал этот текст наизусть, мог бы без единой запинки оттарабанить его с закрытыми глазами, разбуди его посреди глубокой ночи. И, как выяснилось в первые же секунды, именно эта идеальная зазубренность и стала его главной бедой. Юнги почувствовал эту фальшивую гладкость буквально с первых произнесённых строк. — Стоп. Первая жёсткая остановка прозвучала уже на третьей фразе. — Ты сейчас именно читаешь, — Юнги недовольно поморщился. — Я имею в виду не то, что ты подглядываешь в бумажку, текст ты знаешь блестяще. Но ты произносишь его так, как прилежные школьники читают наизусть хорошо знакомое, красивое стихотворение. Это звучит красиво, правильно, ритмично — и абсолютно мимо всякого смысла. — Я прекрасно понимаю этот монолог, господин Мин, — не выдержав, с тщательно сдерживаемым раздражением в голосе бросил Чимин. — Ты всего лишь думаешь, что понимаешь его, — ровно парировал Юнги, даже не меняя позы. — А это, как говорят у нас в Сеуле, две принципиально разные вещи. Начни сначала. Чимин шумно выдохнул, заставил себя успокоиться и начал заново. Следующая остановка настигла его уже на пятой фразе. — Вот эта твоя интонация на словах «нам нужны новые формы». Зачем ты уводишь её вверх, делая фразу похожей на робкий, сомневающийся вопрос? Это не вопрос, Чимин. Это окончательный, обжалованию не подлежащий приговор. Треплев уже всё для себя решил. Он произносит эти слова как человек, которому в этой жизни больше решительно нечего терять. А у тебя внутри ещё слишком много всего, что ты боишься потерять. И это, к сожалению, очень отчётливо слышно в каждом твоем звуке. Чимин в ярости стиснул зубы так, что в челюсти явственно хрустнуло, и упрямо начал монолог с первой строчки. Эта изнурительная пытка продолжалась долго, бесконечно долго. Юнги безжалостно останавливал его каждые несколько фраз. Он делал это без крика, без малейшего повышения голоса, но с той монотонной, неотступной, механической последовательностью, которая выматывает человеческую психику куда изощрённее и точнее любого истерического ора. Каждый раз — короткое, точное замечание. Каждый раз — ледяное «начни сначала». Остальная труппа к этому времени уже понемногу забросила общее наблюдение и тихо занималась своими делами, разбившись по парам в дальних углах зала. Но Чимин всё равно краем угасающего сознания отчётливо чувствовал, что за ним пристально посматривают. Джиа наблюдала из своего угла с нескрываемым, болезненным сочувствием. Пак Ынджун косился с лёгким, едва уловимым удовлетворением человека, которого сегодня высшие силы миловали и не трогают. На десятом или одиннадцатом прогоне — Чимин к тому моменту уже окончательно сбился со счёта и потерял ощущение времени — внутри него что-то начало медленно, со скрипом меняться. И произошло это вовсе не потому, что он вдруг гениально умом дошёл до сути персонажа или придумал какую-то новую актёрскую краску. Просто колоссальная, свинцовая физическая и эмоциональная усталость наконец взяла своё. Тугой внутренний контроль, который он упрямо сжимал всю свою жизнь, ослаб сам собой — точно так же, как неизбежно разжимаются пальцы руки, которую слишком долго и судорожно заставляли держать тяжёлый кулак. Сами слова чеховского текста вдруг стали ощутимо тяжелее, цельнее и точнее. — Нам нужны новые формы, — произнес Чимин, и этот звук мертвым грузом упал на пол. — Если их нет, то лучше абсолютно ничего не нужно... Юнги не остановил его. Чимин, уже не чувствуя собственного тела, ровно, на одном дыхании дошёл до самой последней строчки монолога. В зале воцарилась глухая тишина. — Вот, — негромко сказал Юнги. — Теперь просто. Абсолютно без лишней театральной интонации. Чимин судорожно выдохнул. Его плечи бессильно опустились. В эту секунду он чувствовал себя так, словно только что в полном одиночестве пробежал несколько километров по пересечённой местности — не физически, нет, а где-то там, в том потаённом, глухом месте своего существа, откуда вообще берутся живые человеческие слова. — Запомни это состояние, Пак Чимин, — произнёс Юнги, уже подчеркнуто буднично собирая разбросанные по столу рабочие бумаги в папку. — Запомни не фальшивое триумфальное ощущение победы. Зафиксируй именно это — предельную усталость и абсолютную точность одновременно. Вот это состояние и есть твой Константин Треплев. Он больше ни разу не посмотрел в сторону Чимина. Сухим щелчком закрыл свою потрёпанную папку и быстрым шагом направился к выходу из репетиционного зала. — На завтра — от и до второго акта. Всем без исключения быть готовыми, — бросил он на ходу через плечо и скрылся за дверью. Чимин остался в зале дольше остальных. Все актёры быстро, шурша куртками, разбрелись по домам, а он просто бессильно опустился прямо на деревянный пол у стены. Ноги его в это мгновение подогнулись и наотрез отказались держать вес тела. Он сидел, обхватив колени, и тупо смотрел в пустое, гулкое пространство перед собой. Чугунная батарея у окна продолжала всё так же монотонно, тихо гудеть. За стёклами стремительно темнело — в феврале сумерки всегда падали на город быстро, резко, без предварительного предупреждения. Джиа тихо подсела рядом, бесшумно опустившись на паркет, и протянула ему прохладную пластиковую бутылку с водой. — Жёстко он тебя сегодня, — негромко произнесла она, глядя прямо перед собой. — Нормально, — выдохнул Чимин, делая жадный глоток. Вода показалась ему удивительно вкусной. — Он тебя сегодня мучил дольше всех остальных, вместе взятых. — Я играю Треплева, — Чимин пожал плечами. — Всё вполне логично. Джиа долго молчала, крутя в руках крышку от бутылки. — Тебе не кажется, что он... какой-то слишком специфический? — наконец осторожно подметила она, тщательно подбирая нужное слово. — Он режиссёр, — отрезал Чимин. — Поэтому. — Режиссёры разные бывают, Чимин-а. — Бывают, — согласился он. Он сделал ещё один глоток. Джиа вполголоса продолжала что-то увлечённо рассказывать — про то, что ей удалось мимоходом услышать о Юнги от каких-то давних знакомых из Сеула, про какую-то мутную, старую историю со скандалом, из-за которой он якобы несколько лет вообще нигде не работал и не ставил спектаклей. Но Чимин слушал её лишь вполуха, воспринимая слова как белый шум. Все его мысли были по-прежнему намертво прикованы к тому злосчастному монологу. К той самой неуловимой микросекунде, когда его хвалёный внутренний контроль окончательно сорвался, отпустил узду, и что-то внутри встало на своё единственно верное место. Очень резко, с сухим щелчком, как вправленный опытным хирургом вывихнутый сустав. Предельная усталость и абсолютная точность одновременно. Он ещё совершенно не знал в тот вечер, что это был лишь самый первый, крошечный шаг. Не знал, что Мин Юнги действительно разглядел в нём нечто такое, чего сам Чимин в себе никогда не подозревал. Он ещё не догадывался, что это монотонное, изматывающее «начни сначала» отныне прочно, на недели вперёд войдёт в его собственные ночные сны. Что он будет раз за разом просыпаться среди ночи в холодном поту, с горькими репликами Кости Треплева на губах, и далеко не сразу сможет сообразить в темноте съёмной комнаты, где заканчивается текст великой пьесы и начинается его собственная, живая жизнь. Он ничего этого не знал. Он просто сидел на холодном полу, безучастно смотрел в пустеющий зал. Батарея гудела, за окном окончательно воцарилась глухая зимняя ночь, а где-то глубоко в груди что-то ныло — точечно, тупо, как свежая, глубокая ссадина, которую человек получил совсем недавно и которую ещё попросту не успел как следует почувствовать. В четверг утром Юнги пришёл в театр ровно на десять минут раньше назначенного времени. Чимин увидел его абсолютно случайно: он вернулся в репетиционный зал спозаранку, чтобы забрать забытый накануне на стуле тёплый шарф, и застал режиссёра в полном одиночестве. Тот стоял в самом центре пустого, залитого блеклым утренним светом зала, спиной к дверям, и неподвижно смотрел на тёмную, пустую сцену. Просто стоял. Глубоко засунув руки в карманы своего длинного серого пальто. Чимин невольно замер на самом пороге, боясь нарушить эту тишину. Что-то в этой застывшей мужской фигуре — в том, как именно он стоял, чуть опустив голову, — показалось ему в эту минуту странно, пугающе уязвимым. Не слабым, вовсе нет. Именно уязвимым: человек один на один с огромным, чужим пространством, которое ещё не успело стать его собственным и которое, возможно, не примет его никогда в жизни, и он это прекрасно понимает, но всё равно упрямо стоит и смотрит. Почувствовав чужое присутствие, Юнги медленно повернулся. Он увидел застывшего в дверях Чимина. Его лицо при этом ни на йоту не изменилось — на нём не отразилось ни тени привычного человеческого смущения, ни раздражения от того, что его застали врасплох за чем-то личным. Он просто спокойно посмотрел на молодого актёра. — Шарф, — неловко буркнул Чимин, указывая рукой в угол. Юнги молча кивнул и тут же отвернулся обратно к сцене, потеряв к нему всякий интерес. Чимин быстро прошёл к стулу, нашёл свой старый шарф, торопливо намотал его на шею. По всем правилам приличия ему следовало немедленно развернуться, выйти в тёмный коридор и покорно ждать там прихода остальной труппы, чтобы не мешать режиссёру. Но ноги снова проявили упрямство. Он замер у стены и не ушёл. — Вы ведь уже ставили Чехова раньше, верно? — негромко спросил Чимин, нарушая тишину. Наступила долгая, бесконечная пауза. Она длилась так долго, что Чимин уже окончательно решил про себя: ответа не последует, и его вопрос банально проигнорировали. — Три «Вишнёвых сада», — наконец глухо произнёс Юнги, не поворачивая головы. — Двух «Дядей Ваней». А вот «Чайку» — нет. — Он сделал едва заметную паузу. — «Чайку» ставить сложно. Большинство людей почему-то свято уверены, что эта пьеса написана про вечный конфликт молодости и старости, про смену поколений в искусстве. Но она совершенно не про это. — А про что тогда? — тихо спросил Чимин, делая шаг ближе. Юнги молчал ещё несколько секунд, словно взвешивал, стоит ли продолжать этот разговор. — Она про то, что именно происходит с обычными живыми людьми, когда их жизнь безвозвратно идёт не так, как надо, — заговорил он ровно, абсолютно без интонации, словно зачитывал сухие статьи из медицинского справочника. — Одни от этого ломаются. Другие — окончательно черствеют душой. Третьи всю жизнь изо всех сил делают вид, будто всё в полном порядке, и это, пожалуй, хуже всего. — А как же Треплев? — А Треплев просто физически не успевает доползти ни к одному из этих трёх вариантов, — Юнги наконец повернул голову к Чимину. — Он стреляется гораздо раньше. В зале снова воцарилась тяжёлая тишина. — И это пьеса вовсе не про безнадёжность, — негромко добавил режиссёр, уставившись куда-то в потолок. — Это история про фатальное человеческое нетерпение. Чимин заворожённо смотрел на его профиль — ровный, бледный, наглухо закрытый от внешнего мира, удивительно похожий на фасад старого каменного здания, у которого вообще не предусмотрено парадного входа со стороны оживлённой улицы. — Почему вы всё-таки уехали из Сеула, господин Мин? — сорвался с его губ вопрос, который он ни за что не решился бы задать ещё вчера. Юнги медленно, всем корпусом повернулся к нему. Он посмотрел на Чимина долго, пристально, совершенно без спешки. Таким особенным взглядом смотрят обычно не на самого человека, а на вопрос, который этот человек только что озвучил: внимательно оценивают его весомость, взвешивают, достоин ли он вообще хоть какого-то ответа. Видимо, вопрос Чимина в ту секунду ответа не стоил. — Труппа соберётся ровно через семь минут, — спокойно произнёс Юнги, переводя взгляд на часы. — Иди. Чимин послушно развернулся и пошёл к выходу. Уже там, в полутёмном коридоре, торопливо застёгивая замок своей куртки, он вдруг с поразительной отчётливостью поймал себя на одной странной мысли: впервые за всю эту бесконечную, серую, изматывающую неделю он по-настоящему, ни на одну секунду не думал о своём покойном отце. Все его мысли были целиком заняты этим пришлым человеком, который остался стоять там, в пустом холодном зале, в своём длинном пальто, глубоко засунув руки в карманы, и в одиночестве созерцал чужую сцену. В этой одинокой фигуре присутствовало нечто такое, от чего у Чимина никак не получалось просто так взять, отвернуться и забыть. Чимин пока ещё не знал точного человеческого слова для этого странного чувства. Он просто прочно, намертво запомнил его внутри себя.