Кварцевая плесень

      Хина смотрела на свои руки уже сорок минут. Не двигаясь, не моргая, просто сидела на кровати и смотрела. Пальцы были красными, облезшими, без ногтей на мизинцах — там, где кожа слезла окончательно и не хотела нарастать заново. Кровь не текла — раны затянулись тонкой, прозрачной плёнкой, под которой виднелись споры. Белые нити, оплетающие кости, заменяющие утраченную плоть, поющую свою бесконечную песню о смерти и памяти.       Она провела пальцем по левой ладони. Кожа не чувствовала прикосновения. Ни холодного, ни тёплого, ни влажного, ни сухого. Абсолютная пустота. Как если бы рука принадлежала кому-то другому — мёртвому, давно похороненному, случайно эксгумированному и пришитому к живому телу.       — Хина-сан, вы здесь? — спросила Рисуко, входя в палату.       Она принесла завтрак. Не тот, что дают в столовой — рис, мисо-суп, кусочек рыбы. Другой. На подносе стояла чашка с тёплой кровью. Не человеческой — оленьей, той самой, что Рисуко собрала после убийства на поляне. Аса сказала, что Хине нужно пить кровь хотя бы раз в три дня, чтобы споры не начали пожирать её собственные мышцы. Временное решение, пока организм не научится договариваться с грибком.       — Я здесь, — сказала Хина. Голос был низким, грудным, без той дрожи, которая была раньше. Споры укрепили связки, изменили тембр. Теперь Хина звучала как женщина на двадцать лет моложе. — Я здесь, но меня здесь нет. Как будто я смотрю на себя со стороны. Вижу, как сидит на кровати какая-то старая женщина с облезлыми руками. И мне её жаль. Но это не я. Я — в другом месте.       — Где?       — В стене, — сказала Хина. — В часовне. В плесени. Я вижу себя там. Моё лицо растёт из грибка, и я улыбаюсь. Не так, как улыбалась при жизни. По-настоящему. Спокойно. Как будто я наконец-то поняла что-то важное.       Хина взяла чашку с кровью. Поднесла к губам. Понюхала. Кровь пахла железом и сладкой кукурузой — тем же запахом, что и у оленя на поляне. Она пила медленно, маленькими глотками, чтобы не вырвало. Споры внутри неё пели, радовались, танцевали.       — Рисуко, — сказала Хина, отставляя пустую чашку. — Вы не боитесь, что станете такой, как я?       — Я уже становлюсь, — сказала Рисуко. — Я чувствую, как споры растут во мне. Как оплетают вены. Как меняют вкус крови. Вчера я попробовала обычную еду — рис, рыбу, суп. Всё было пресным, как картон. А кровь... кровь сладкая. Я понимаю, почему Аса не ест уже четыреста лет.       — Вы будете пить человеческую кровь?       — Не знаю, — сказала Рисуко. — Аса говорит, что животной достаточно, чтобы не умереть. Но чтобы жить полноценно — нужна человеческая. Споры требуют эмоций, а у животных их слишком мало. Страх, голод, жажда. Всё просто. У людей — сложнее. Любовь, ненависть, ревность, сожаление. То, что делает жизнь жизнью.       Хина кивнула. Встала с кровати, подошла к окну. Кварц блестел в лучах утреннего солнца — тускло, но ровно. Её отражение в стекле было чужим — серая кожа, чёрные круги под глазами, руки как корни.       — Я хочу в часовню, — сказала Хина. — Сегодня ночью. Я хочу увидеть стену с плесенью. Ту, где моё лицо.       — Аса поведёт вас.       — Нет, — сказала Хина. — Вы поведёте меня. Аса слишком стара. Она смотрит на плесень и видит только прошлое. А я хочу увидеть будущее.       Рисуко хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что в глубине души она знала — Хина права. Аса застряла в своих четырёхстах годах, как муха в янтаре. Она видела тысячи смертей, но ни одной жизни. Она не знала, что такое растить детей, стареть, терять зубы и волосы, смотреть на морщины в зеркале и понимать, что время уходит. Аса была вечной. А вечность — это не жизнь. Это бесконечная смерть, растянутая во времени.       — Хорошо, — сказала Рисуко. — Я отведу вас. Сегодня ночью.       День тянулся медленно, как жвачка, которую жуют уже час. Рисуко сидела в библиотеке, листала «Атлас анатомии человека», смотрела на цветные вклейки с мышцами и сосудами. Под кожей каждого человека — целая вселенная. Красные реки крови, белые горы костей, серые лабиринты нервов. И споры. Тонкие, белые, почти невидимые нити, которые пронизывают всё, как корни грибницы, соединяя миллиарды клеток в один организм. Аса сидела на подоконнике, читала книгу без названия. Сегодня она была в сером платье — впервые не в чёрном. Волосы заплетены в косу, на конце косы — маленький кварцевый кристалл, который Аса носила как талисман.       — Ты сегодня другая, — сказала Рисуко.       — Я всегда другая, — ответила Аса, не поднимая взгляда. — Просто ты начала замечать.       — Ты боишься того, что случится ночью? С Хиной?       — Я не боюсь, — сказала Аса. — Я предвижу. Когда Хина коснётся стены, споры покажут ей не только её лицо. Они покажут ей её смерть. То, как она умрёт. Где. Когда. С ней рядом.       — Это жестоко.       — Это необходимо, — сказала Аса. — Если человек знает, как он умрёт, он перестаёт бояться. Страх неизвестности исчезает. Остаётся только страх боли. Но боль — это временно. Неизвестность — вечна.       Она закрыла книгу, положила на подоконник. Посмотрела на Рисуко долгим, изучающим взглядом.       — Ты тоже увидишь свою смерть, — сказала Аса. — Не сегодня. Потом. Когда будешь готова.       — А ты видела свою?       — Я не могу умереть, — сказала Аса. — Поэтому плесень не показывает мне ничего. Только прошлое. Тысячи смертей, но ни одной своей. Я как библиотекарь, который читает все книги, но не может написать свою собственную.       Она улыбнулась. Улыбка была грустной, но не горькой. Привычной. Как старая одежда, которую носишь годами и уже не замечаешь дыр на локтях.       — Рисуко, — сказала Аса. — Ты знаешь, почему я выбрала тебя?       — Нет.       — Потому что ты первая, кто спросил не «как мне избавиться от этого?», а «что это значит?». Все остальные — пациенты, врачи, санитары — они хотят вырезать споры, сжечь кварц, залить плесень кислотой. Они боятся того, что не понимают. А ты — нет. Ты хочешь понять. Это редкий дар. Не все им обладают.       — Может быть, потому что я уже была мертва, — сказала Рисуко. — Когда резала вены. Когда лежала в луже крови и смотрела на потолок. Я была на той стороне. И она не страшная. Просто пустая. А пустоту не боятся — пустоту заполняют.       Аса кивнула. Встала с подоконника, подошла к Рисуко, взяла её за руки. Пальцы Асы были тёплыми, как всегда. Споры под кожей двигались в такт сердцу — медленно, размеренно, как волны.       — Сегодня ночью Хина умрёт, — сказала Аса.       Рисуко замерла.       — Что?       — Она умрёт, — повторила Аса. — Я видела это в плесени ещё неделю назад. Когда Хина выпила мою кровь, споры вошли в неё слишком быстро. Организм не справился. Сердце слабое, сосуды тонкие. Она проживёт ещё несколько часов. А потом — остановка. Я не могу это предотвратить. Споры уже начали поедать её изнутри.       — Ты знала и дала ей кровь?       — Она попросила, — сказала Аса. — Я не отказываю. Даже если знаю, что человек умрёт. Особенно если знаю.       — Ты чудовище, — сказала Рисуко, вырывая руки.       — Да, — сказала Аса. — Я чудовище. Но я честное чудовище. Я не обещала ей вечной жизни. Я обещала ей избавление от страха. И я дала его. Последние дни Хина не мыла руки. Она ела. Она улыбалась. Это ли не чудо?       — Это убийство.       — Это эвтаназия, — сказала Аса. — Разница в том, кто платит. Я плачу своей памятью. Я буду помнить Хину вечно. Её страх, её боль, её улыбку в последний день. Это моя плата. А ты — ты просто будешь скорбеть. Несколько месяцев. Потом забудешь. Как все люди.       Рисуко хотела ударить Асу. Но рука не поднялась. Не потому, что боялась — потому что внутри что-то остановило её. Споры. Они знали, что Аса права. И не давали Рисуко совершить глупость.       — Я ненавижу тебя, — сказала Рисуко.       — Знаю, — сказала Аса. — Я тоже себя ненавижу. Это не мешает нам существовать.       Ночь пришла быстро, как тень от летящего самолёта. Хина ждала у задней двери, закутанная в больничный халат поверх пижамы. На ногах — тапки, которые она не снимала уже три дня. Она больше не боялась грязи, но привычка осталась. Как сломанная игрушка, которая продолжает издавать звуки, хотя внутри всё сгорело.       — Вы готовы? — спросила Рисуко.       — Я никогда не была так готова, — сказала Хина. — Всю жизнь я готовилась к смерти. Мыла руки. Дезинфицировала ложки. Пряталась от микробов. А теперь я иду к ней сама. С открытыми глазами. Без страха.       Они пошли в лес. Рисуко вела Хину за руку — ту самую, облезшую, без ногтей, с чёрными пятнами от плесени. Хина шла медленно, но уверенно. Её дыхание было ровным, пульс — слабым, но спокойным.       Лес встретил их тишиной. Птицы спали, ветер затих, даже кварц светился как-то приглушённо, будто тоже готовился к чему-то важному. Часовня стояла в центре поляны, чёрная на фоне тёмно-синего неба, без звёзд.       Аса ждала у входа. Босиком, в чёрном платье, с распущенными волосами. Кварцевый кристалл на конце косы висел неподвижно.       — Хина-сан, — сказала Аса. — Вы знаете, что будет?       — Я умру, — сказала Хина. — Рисуко сказала.       — Вы не боитесь?       — Я всю жизнь боялась, — сказала Хина. — Теперь хочу попробовать что-то другое.       Она отпустила руку Рисуко, шагнула в часовню. Аса зажгла свечи — не обычные, а кварцевые, маленькие кристаллы, которые горели белым светом без дыма и запаха.       Стена с плесенью была чёрной, влажной, живой. Сегодня она росла быстрее обычного — прямо на глазах Хина видела, как новые нити тянутся вверх, сплетаются в узоры, складываются в лица.       — Подойдите, — сказала Аса.       Хина подошла. Прижала ладони к стене.       Плесень вздрогнула. Потом зашевелилась быстрее — сначала медленно, потом всё активнее, пока вся стена не покрылась пульсирующими чёрными волнами. Хина не отнимала рук. Её глаза расширились, зрачки заполнили всю радужку.       — Я вижу, — сказала она. — Я вижу свою мать. Она умерла, когда мне было двадцать. Рак груди. Она лежит на кровати, худая, жёлтая, с провалившимися щеками. Я сижу рядом, держу её за руку. Она говорит: «Не бойся, Хина. Смерть — это не страшно. Страшно не успеть».       — Что ещё вы видите? — спросила Аса.       — Моего мужа. Он умер пять лет назад. Инфаркт за рулём. Он вёз меня в роддом, к дочери, которая рожала внука. Не доехал. Остановился на обочине, положил голову на руль. Я сидела рядом, думала, что он отдыхает. Через десять минут поняла, что нет. Я не плакала.       Я просто сидела и ждала, когда кто-то придёт и скажет, что это шутка.       Голос Хины дрожал, но она не плакала. Споры вытягивали из неё эмоции, превращали их в память, записывали в плесень.       — Теперь я вижу себя, — сказала Хина. — Я стою на пороге часовни. Смотрю на лес. На кварц. На луну. Рядом стоят Рисуко и Аса. Они держат меня за руки. Я улыбаюсь. Потом я падаю. Не больно — мягко, как в перину. Глаза закрываются. Сердце останавливается. Я чувствую, как споры выходят из моего тела, уходят в стену, в плесень, в кварц. Я становлюсь частью леса. Частью памяти. Частью всего.       Она убрала руки от стены. Плесень успокоилась, но лицо Хины осталось на ней — выросло из грибка, как барельеф, как маска смерти.       — Как вы себя чувствуете? — спросила Рисуко.       — Пусто, — сказала Хина. — Но это хорошая пустота. Не та, которая была после смерти мужа — чёрная, липкая, сосущая. Эта пустота — как чистый лист бумаги. На нём можно написать что угодно. Но я уже ничего не буду писать. Моя история закончена.       Она повернулась к выходу. Сделала шаг. Второй. На третьем её ноги подкосились.       Рисуко подхватила её, не дала упасть.       — Я сейчас, — сказала Хина. — Просто кружится голова.       Они вышли из часовни. Аса шла сзади, несла кварцевый кристалл, который горел ровным белым светом, освещая путь.       На поляне Хина остановилась. Посмотрела на небо — беззвёздное, чёрное, бесконечное.       — Какое красивое, — сказала она. — Раньше я никогда не смотрела на небо. Всё боялась, что на меня упадёт микроб. Или метеорит. Или птичий помёт. Глупая была.       — Вы не были глупой, — сказала Рисуко. — Вы были больной.       — Теперь я здорова, — сказала Хина. — Умереть здоровой — это лучше, чем жить больной.       Она легла на землю — прямо на траву, на кварц, на муравьёв, которые копошились в своих подземных тоннелях. Рисуко села рядом, взяла её за руку. Аса встала у неё в ногах, держа кристалл высоко над головой.       — Расскажите мне что-нибудь, — сказала Хина. — Про жизнь. Про любовь. Про то, что вы видели.       Рисуко начала рассказывать.       Она рассказывала про оленя, которого убила в лесу. Про его тёплую кровь, про его последний вздох, про то, как споры показали ей всю его жизнь — от рождения до смерти. Про то, как он стоял на тонких ногах и учился ходить. Про то, как нашёл самку и дрался за неё с другим самцом. Про то, как съел ядовитый гриб и заболел. Про то, как споры начали пожирать его изнутри.       — Он был одинок, — сказала Рисуко. — Как я. Как Аса. Как вы, Хина-сан. Все мы одиноки. Но когда мы умираем, споры соединяют нас. Мы становимся частью грибницы. Частью всего. Одиночество исчезает. Остаётся только память.       — Красиво, — сказала Хина. — Я хочу стать частью грибницы. Не бояться. Не мыть руки.       Просто быть.       Она закрыла глаза. Дыхание стало редким, поверхностным. Сердце билось через раз — то сильно, то едва ощутимо.       — Рисуко, — сказала Хина.       — Да.       — Поцелуйте меня в лоб. Как дочь. У меня никогда не было дочери. Только сыновья. Они не приезжают. Я хочу знать, каково это — когда тебя целует дочь.       Рисуко наклонилась, поцеловала Хину в лоб. Кожа была холодной, влажной от пота, пахла лекарствами и старостью.       — Спасибо, — сказала Хина.       Она улыбнулась. Последний раз.       Сердце остановилось.       Рисуко сидела рядом, держала мёртвую руку Хины, смотрела на её лицо — спокойное, без морщин страха, без гримасы боли. Просто лицо спящей женщины, которой не нужно просыпаться.       Аса опустила кристалл, положила его на грудь Хины. Кварц засветился ярче — впитывал последние воспоминания, последние эмоции, последнюю улыбку.       — Теперь она часть леса, — сказала Аса. — Часть кварца. Часть нас.       — Часть меня, — сказала Рисуко.       — Да, — сказала Аса. — Теперь ты носишь в себе её смерть. Как и я. Как и все, кто когда-либо касался спор.       Они сидели на поляне до рассвета. Рисуко не плакала. Слёзы не шли — споры выпили их ещё до того, как они родились. Внутри была только пустота. Но не та, от которой хочется резать вены. Та, которая даёт силы смотреть на смерть без страха.       На рассвете они похоронили Хину. Не в земле — на кварце. Аса нашла большую плоскую плиту, покрытую кристаллами, и они положили тело Хины на неё, лицом вверх, руки сложили на груди.       — Споры съедят её тело за несколько недель, — сказала Аса. — Останется только скелет. Кости тоже съедят, но медленнее — годы. Потом от Хины не останется ничего. Только память в кварце. И в нас.       — Это несправедливо, — сказала Рисуко. — Она заслужила больше. Камень. Памятник. Цветы.       — У неё есть лес, — сказала Аса. — Лес — лучший памятник. Он не воруют. Не ломают. Не забывают. Он просто растёт. И помнит.       Они вернулись в лечебницу, когда солнце уже поднялось выше криптомерий. Главврач Като встретил их в коридоре — взволнованный, с кружкой кофе в руке.       — Где Хина-сан? — спросил он. — Её нет в палате.       — Она умерла, — сказала Аса. — Сегодня ночью. В лесу. Мы похоронили её по религиозным обычаям.       — Каким обычаям? — Като побледнел. — У неё не было религии. Я смотрел карту.       — Была, — сказала Аса. — Просто никто не знал. Включая её саму.       Като хотел что-то сказать, но Аса уже ушла в библиотеку. Рисуко осталась стоять в коридоре, смотреть на главврача.       — Вы не вызовете полицию? — спросила она.       — А смысл? — сказал Като. — Пациенты умирают. У нас это происходит постоянно. Я напишу в отчёте, что смерть наступила в результате сердечной недостаточности. Тихо, в палате. Никто не будет копать.       Он ушёл в свой кабинет, допивать кофе и делать вид, что всё в порядке.       Рисуко осталась одна. Подошла к окну, посмотрела на лес. На кварц, который блестел в лучах утреннего солнца. На то место, где они оставили Хину.       — Прощай, Хина-сан, — сказала она тихо. — Спасибо, что научили меня не бояться грязи. Не бояться смерти. Не бояться себя.       Лес не ответил. Только ветер шевельнул ветки криптомерий, как будто вздохнул.       Рисуко пошла в библиотеку.       Аса сидела на подоконнике, с книгой без названия на коленях. Её лицо было спокойным, как水面. Ни следа недавней смерти. Ни следа Хины.       — Ты не скорбишь? — спросила Рисуко.       — Я скорблю внутри, — сказала Аса. — Споры хранят мою скорбь. Она не выходит наружу. Не нужно. Я помню Хину каждую секунду. Каждый удар сердца. Каждый вдох. Моя скорбь — это моя память. А память — это моя жизнь.       — Ты когда-нибудь плачешь?       — Я плачу кровью, — сказала Аса. — Когда скорбь становится слишком сильной, споры выводят её через слёзные каналы. Но это случается редко. Раз в сто лет. Последний раз я плакала, когда умер Синдзи.       — Покажи, — сказала Рисуко.       Аса подняла голову. Посмотрела на Рисуко долгим взглядом. Потом закрыла глаза.       Из уголков её глаз потекла чёрная жидкость — не кровь, не слёзы, что-то среднее. Тягучая, пахнущая гвоздикой и старым вином. Она текла по щекам, по подбородку, капала на книгу без названия, на чёрное платье, на босые ступни.       — Это споры, — сказала Аса, не открывая глаз. — Они плачут вместе со мной.       Рисуко подошла, вытерла чёрные слёзы пальцем. Поднесла палец к губам. Лизнула. Вкус был горьким, солёным и сладким одновременно. Как шоколад с морской солью. Как жизнь перед смертью. Как смерть после жизни.       — Я хочу ещё, — сказала Рисуко.       Аса открыла глаза. В них не было красного — только чёрный, как у Хины перед смертью. Бездна. Пустота. Память.       — Будешь, — сказала Аса. — Не сейчас. Потом. Ты ещё не готова.       — Когда?       — Когда умрёшь, — сказала Аса. — Тогда и попробуешь.       Рисуко кивнула. Села на диван, взяла книгу без названия, открыла на первой странице. Там было пусто. Чистый лист, без единой буквы.       — Почему ты читаешь пустую книгу? — спросила Рисуко.       — Потому что в ней написано всё, — сказала Аса. — Просто букв не видно. Их нужно чувствовать. Как смерть. Как жизнь. Как споры.       Она положила руку на страницу. Под её пальцами проступили иероглифы — чёрные, шевелящиеся, как черви.       Рисуко смотрела на них, и ей казалось, что она понимает. Не буквы — смысл.       Смысл был простым: «Ты не одна. Ты никогда не была одна. Грибница соединяет всех. Даже мёртвых. Особенно мёртвых».       Она закрыла книгу. Легла на диван, свернулась калачиком. Закрыла глаза.       Споры внутри неё пели колыбельную. Песню о смерти, которая не страшна. О жизни, которая не вечна. О любви, которая не умирает — просто переходит в другую форму, как вода в пар, как кровь в споры, как споры в память.       Рисуко заснула. И впервые за долгое время ей приснился не кошмар.       Ей приснился лес. Зелёный, солнечный, полный птиц и цветов. По тропинке шли три женщины — Хина, Тикако и её мать, которую Рисуко никогда не знала, но узнала сразу. Они шли босиком, держась за руки, и смеялись. В конце тропинки стояла Аса. Босиком, в чёрном платье, с распущенными волосами. Она ждала. Улыбалась.       — Иди к нам, — сказала Аса.       Рисуко пошла.       Споры запели громче.