Кварцевая плесень

      Хина спала тридцать два часа.       Рисуко заходила в палату каждый час. Сначала судороги, потом хриплое дыхание, потом тишина — такая глубокая, что Рисуко прикладывала ухо к груди Хины, чтобы убедиться, что сердце ещё бьётся. Оно билось. Редко, но сильно — как барабан на похоронах.       На второй день, в три часа ночи, Хина открыла глаза.       Рисуко сидела на стуле рядом, дремала. Услышала шорох, встрепенулась.       — Хина-сан?       Хина повернула голову. Её глаза были чёрными — полностью чёрными, без белка, без радужки. Как у Юдзи после трёх капель крови Асы. Но у Хины крови было больше — она пила прямо из запястья, почти минуту. Чёрные глаза смотрели на Рисуко, и в них не было ничего человеческого.       — Я вижу их, — сказала Хина. Голос был чужим — низким, скрипучим. — Всех. Кого ты убила. Кого ты хотела убить. Кто убил тебя в прошлой жизни.       — Хина-сан, вы меня пугаете.       — Хорошо, — сказала Хина. — Страх — это чистое. Он не пахнет. Он не оставляет следов.       Она села на кровати. Её руки — красные, облезшие, с бинтами, которые давно не меняли — лежали на одеяле. Хина посмотрела на них, наклонила голову.       — Мои руки, — сказала она. — Я не чувствую их. Совсем. Ни тепла, ни холода, ни грязи. Они есть, но их нет. Как будто я смотрю на чужие руки.       — Это споры, — сказала Рисуко. — Аса говорила, что они убивают нервные окончания. Сначала в пальцах, потом выше.       — Значит, я больше никогда не буду мыть руки? — Хина засмеялась. Смех был сухим, безрадостным, как треск половиц. — Пятьдесят два года я боялась грязи. А теперь грязи нет. Не потому, что её не стало. Потому что я перестала её чувствовать.       Она встала, пошатнулась, схватилась за спинку кровати. Глаза постепенно светлели — чёрный цвет отступал, возвращалась нормальная радужка, карие, усталые глаза.       — Рисуко, — сказала Хина. — Приведи Асу. Я должна её поблагодарить.       — За что?       — За то, что дала мне умереть. Не телом — страхом. Мой страх умер сегодня ночью. Я видела его — он лежал на кварце, серый, склизкий, с тысячей пальцев, которые тянулись к раковине. И он умирал. Долго. Больно. Споры ели его, как черви падаль.       Хина посмотрела на свои руки. Улыбнулась — впервые по-настоящему за три года.       — Я свободна, — сказала она. — Я грязная, больная, полная спор — но свободная.       Юдзи не пришёл на работу третий день. Главврач Като беспокоился — звонил, писал сообщения, посылал другого санитара проверить подсобку. Дверь была заперта изнутри. Юдзи не отвечал.       — Выломайте дверь, — сказал Като.       Выломали.       Юдзи сидел на койке, голый по пояс, и смотрел в стену. Его руки были исцарапаны — не лезвием, ногтями. Глубокие полосы от запястий до локтей, покрытые запёкшейся кровью. На полу — осколки кварца. Он разбил кристалл, который Аса дала ему после первой пробы крови.       — Юдзи-сан, — сказал Като. — Что с вами?       Юдзи повернул голову. Его глаза были нормальными — карими, без красных прожилок. Но взгляд — мёртвым.       — Я видел мать, — сказал он. — Она утонула. Я знал это. Но я не знал, что она звала меня. Она кричала моё имя, когда вода поднималась. Я не слышал. Я был в школе. Учил английские слова. «Mother». «Father». «Water».       — Вам нужна помощь, — сказал Като. — Психиатр. Лекарства.       — Мне нужно умереть, — сказал Юдзи. — Споры не дают. Я пробовал. Ногтями. Не получается. Слишком мало спор. Только три капли. Недостаточно для смерти, недостаточно для бессмертия. Я застрял. Как муха в смоле.       Като вызвал скорую. Юдзи увезли в городскую психиатрическую больницу — более строгую, с решётками на окнах и охраной у входа.       Рисуко узнала об этом вечером. Пришла в библиотеку, села напротив Асы.       — Юдзи увезли, — сказала она.       — Знаю, — сказала Аса.       — Ты могла это предотвратить?       — Нет, — сказала Аса. — Он сам попросил крови. Я дала. Всё остальное — его выбор. Его боль. Его память.       — Ты безжалостна.       — Я честна, — сказала Аса. — Это хуже, чем безжалостность.       Она открыла книгу — ту самую, с зелёной обложкой, про самурая. Перелистнула несколько страниц, нашла нужное место, прочитала вслух:       — «Самурай понял, что его жизнь — не его собственная. Она принадлежит тем, кто умер до него. И тем, кто родится после. Он — просто мост. Мосты не жалуются. Мосты стоят и ждут, пока по ним пройдут».       Аса закрыла книгу.       — Юдзи — мост, — сказала она. — Между своей матерью и теми, кто её помнит. Он будет стоять. Даже если сломается.       — А ты? — спросила Рисуко. — Ты — мост?       — Я — кладбище, — сказала Аса. — Мосты соединяют берега. Кладбища хранят мёртвых. Я храню. Это моя работа.       Рисуко стала замечать, что за ней следят.       Не Аса — Аса всегда была рядом, это не считалось. Кто-то другой. Тень на краю леса, когда она ходила к часовне. Хруст ветки в двадцати метрах за спиной. Запах — чужой, незнакомый, сладковато-гнилостный.       Она рассказала Асе на четвёртую ночь.       — Я знаю, — сказала Аса. — Это один из тех, кто хочет стать таким, как я. Он следит за тобой, потому что ты ближе ко мне, чем другие. Он думает, что через тебя он может получить доступ к моей крови.       — Кто он?       — Пациент. Новый. Поступил неделю назад. Диагноз — параноидная шизофрения с бредом величия. Его зовут Рэн. В прошлом — ритуальный мастер в одной из новых религий. Теперь — никто. Он хочет стать бессмертным, чтобы восстановить свою церковь.       — Он опасен?       — Все, кто хочет бессмертия, опасны, — сказала Аса. — Потому что они уже мертвы внутри. Им нечего терять.       В эту ночь они пошли в лес позже обычного — около трёх. Луна скрылась за тучами, кварц светился тускло, с перебоями. Рисуко шла босиком, чувствуя каждый камень, каждую корягу. Споры внутри неё вибрировали в такт шагам.       Они вышли на поляну с валуном. И там, у подножия камня, стоял Рэн.       Он был молодым — лет двадцать пять, высокий, худой, с бритым черепом и горящими глазами. На нём была белая рубашка, расстёгнутая до пупка, на груне — татуировка: иероглиф «пустота», выведенный коряво, как ученик каллиграфа.       — Аса-сан, — сказал он. — Я ждал тебя.       — Рэн-сан, — сказала Аса. — Я просила не следить за мной.       — Я не следил, — сказал он. — Я просто находился там, куда вели меня споры. Они сказали, что сегодня ты принесёшь новую жертву.       Он посмотрел на Рисуко. В его глазах не было ничего — ни злобы, ни страсти, ни безумия. Пустота. Та самая, что была вытатуирована на груди.       — Это она? — спросил он. — Та, кто заменит тебя?       — Никто не заменит меня, — сказала Аса. — Я — последняя.       — Ложь, — сказал Рэн. — Я видел. В плесени. Ты передашь ей свою кровь. Она станет новой носительницей. А ты умрёшь.       Рисуко замерла.       — Правда? — спросила она, глядя на Асу.       Аса молчала. Её лицо было непроницаемым, как кварц.       — Правда? — повторила Рисуко громче.       — Я не знаю, — сказала Аса. — Споры иногда показывают возможное, но не настоящее. Рэн видит то, что хочет видеть. Он хочет моей смерти, чтобы занять моё место.       — Я не хочу твоей смерти, — сказал Рэн. — Я хочу твоей силы. Бессмертия. Я хочу стать богом.       — Богов не существует, — сказала Аса. — Есть только споры. И кварц. И память. Всё остальное — декорации.       Рэн сделал шаг вперёд. В руке у него блеснул нож — не кварцевый, обычный, кухонный, с чёрной рукояткой.       — Если ты не дашь мне крови, я возьму её сам, — сказал он. — Силой.       Аса не двинулась с места.       — Попробуй, — сказала она.       Рэн бросился на неё. Нож описал дугу, целя в горло. Но Аса исчезла — просто перестала быть там, где только что стояла. Рэн пролетел мимо, упал на землю, вскочил.       Аса стояла в трёх метрах слева. Босиком, в чёрном платье. Спокойная.       — Ты не умеешь пользоваться ножом, — сказала она. — И никогда не умел. В прошлой жизни ты был писцом. Переписывал сутры. Никого не убил.       — Откуда ты знаешь? — прошептал Рэн.       — Я пила кровь твоего отца. Он умер десять лет назад. Рак печени. Перед смертью он рассказал спорам всё. О тебе, о твоей матери, о том, как ты бросил учёбу и ушёл в секту. О том, как ты украл деньги из семейного сбережения на татуировку.       Рэн замер. Нож опустился.       — Ты знаешь всё, — сказал он.       — Достаточно, чтобы понять: ты не чудовище. Ты — испуганный мальчик, который хочет, чтобы его боялись. Потому что если тебя бояться, значит, ты существуешь. Аса подошла к нему. Взяла нож за лезвие — порезала пальцы, чёрная кровь потекла по кварцу. Рэн смотрел на это с ужасом и восхищением.       — Хочешь стать бессмертным? — спросила Аса. — Тогда умри. Прямо сейчас. Убей себя этим ножом. Не бойся — споры не дадут тебе умереть полностью. Ты станешь таким, как я. Полумёртвым. Полуживым. Вечно голодным. Вечно одиноким.       — Ты врёшь, — сказал Рэн. — Бессмертие — это счастье.       — Спроси меня через сто лет, — сказала Аса. — Если доживёшь.       Она выпустила нож. Рэн постоял секунду, потом развернулся и побежал в лес. Нож остался в земле, на том месте, где Аса его выронила.       Рисуко смотрела вслед убегающему Рэну, потом перевела взгляд на Асу.       — Ты хотела, чтобы он убил себя?       — Я хотела, чтобы он понял, что не хочет умирать, — сказала Аса. — Это единственное, что отличает живых от мёртвых. Желание жить. Даже если оно спрятано глубоко.       Она подняла нож, вытерла лезвие о подол платья, положила в карман.       — Пошли, — сказала она. — Уже скоро утро. Хина, наверное, проснулась и не знает, куда девать руки.       Они пошли обратно. Рисуко шла и думала о словах Рэна. О том, что Аса умрёт. О том, что она — следующая.       — Аса, — сказала она.       — Да.       — Если ты умрёшь, я выпью твою кровь. И буду помнить тебя вечно.       Аса остановилась. Повернулась. В лунном свете её лицо было белым, как кварц.       — Обещаешь? — спросила она.       — Обещаю, — сказала Рисуко.       Аса кивнула. Один раз. И пошла дальше.       Споры внутри Рисуко запели.       Три дня после встречи с Рэном прошли как в тумане. Рисуко не выходила из библиотеки, спала на диване, ела через раз. Аса приносила ей зелёный чай и старые книги в кожаных переплётах, но Рисуко не читала — она смотрела в окно на лес, на кварц, на то, как свет меняет форму кристаллов от утра к ночи.       Хина приходила два раза в день. Она перестала мыть руки полностью — теперь она просто смотрела на них, подносила к лицу, нюхала. Пальцы были всё ещё красными, облезшими, без ногтей в некоторых местах, но Хина не чувствовала отвращения. Она чувствовала любопытство.       — Они похожи на корни, — сказала она Рисуко. — Мои руки. Как корни старого дерева, которое пережило пожар.       — Вы не жалеете? — спросила Рисуко. — О крови? О спорах?       — Я жалею только о том, что не сделала этого раньше, — сказала Хина. — Пятьдесят два года я боялась грязи. Теперь я поняла, что грязь — это не бактерии. Это страх. Я боялась не заболеть — я боялась жить.       Она улыбнулась. Улыбка была кривой, непривычной — мышцы лица отвыкли от такого выражения за годы в лечебнице.       — Сегодня ночью я иду в часовню, — сказала Хина. — Аса обещала показать мне стену с плесенью. Ту, на которой написаны имена.       — Вы готовы?       — Нет, — сказала Хина. — Но я устала ждать готовности. В моём возрасте ждать уже некогда.       Она ушла. Рисуко осталась одна.       В три часа ночи она проснулась от толчка — кто-то тряс её за плечо. Над ней стояла Аса. Её лицо было бледнее обычного, глаза — почти белыми, без красного оттенка.       — Вставай, — сказала Аса. — Рэн вернулся. Он не один.       Лес встретил их запахом гари. Где-то горел костёр — или что-то большее. Рисуко бежала за Асой, спотыкаясь о корни, не чувствуя боли, когда острые камни резали ступни. Споры внутри неё гудели, как трансформаторная будка.       Поляна с валуном была залита светом. Не лунным — от костра. Несколько факелов были воткнуты в землю кругом, в центре стоял Рэн. Босой, голый до пояса, с теми же корявыми иероглифами на груди и спине. В руке он держал нож — тот самый, кварцевый, который Аса выронила три дня назад.       Рядом с ним лежала туша. Сначала Рисуко подумала, что это олень — слишком крупное, с коричневой шкурой. Потом присмотрелась и увидела руку. Человеческую руку, оторванную по локоть, с длинными пальцами и обручальным кольцом на безымянном.       — Кто это? — спросила Рисуко.       — Санитар из ночной смены, — сказала Аса спокойно. — Его звали Кэнта. Тридцать восемь лет. Жена, двое детей. Рэн убил его час назад.       — Ты знала? — Рисуко повернулась к Асе. — Ты знала и не остановила?       — Я не всеведуща, — сказала Аса. — Я почувствовала смерть, когда она уже случилась. Споры принесли мне её вкус — горький, с привкусом адреналина. Кэнта боялся. Очень сильно. Он умер плохо.       Рэн улыбался. Его зубы были чёрными — не от грязи, от крови. Кровь была и на руках, и на груди, и на бритом черепе.       — Аса-сан, — сказал он. — Я принёс жертву. Как в старом ордене. Человеческая кровь — самая сильная. Я хочу стать таким, как ты. Прямо сейчас.       — Ты не понимаешь, — сказала Аса. — Ритуал ордена — не убийство другого. Это смерть себя. Ты должен умереть сам, чтобы споры вошли в тебя. Чужая смерть не сделает тебя бессмертным. Она сделает тебя убийцей.       — Я уже убийца, — сказал Рэн. — Обратного пути нет.       Он поднял кварцевый нож, полоснул себя по левому предплечью. Кровь брызнула — не чёрная, как у Асы, а обычная, алая, человеческая. Рэн засмеялся, глядя, как она течёт по руке, капает на кварцевый валун.       — Смотри, — сказал он. — Я умираю. Или не умираю. Решать спорам.       Он упал на колени. Глаза закатились. Тело затряслось в конвульсиях.       — Он не умрёт, — сказала Аса. — Он всего лишь потерял много крови. Но споры не войдут в него. Он не готов. Он не умер внутри.       — А ты готова была? — спросила Рисуко.       — Я была пуста, — сказала Аса. — У меня не осталось ничего — ни семьи, ни дома, ни будущего. Пустота — это лучшая почва для спор. А у Рэна есть цель. Он хочет стать богом. Это слишком много. Споры не любят, когда у носителя есть свои желания. Они предпочитают пустых.       Рэн лежал на земле, его дыхание было хриплым, но ровным. Кровь из раны на руке почти остановилась — свернулась, затянулась тонкой плёнкой.       — Он выживет, — сказала Аса. — Завтра его переведут в другую лечебницу. Или в тюрьму. Неважно. Он больше не вернётся.       — А тело? — спросила Рисуко, глядя на останки санитара.       — Мы похороним Кэнту, — сказала Аса. — По обычаю ордена.       Они копали могилу вдвоём. Земля была твёрдой, с корнями и камнями. Рисуко работала руками, сдирая кожу с ладоней, чувствуя, как споры внутри неё тянутся к каждой новой царапине. Они хотели выйти. Они хотели попробовать кровь — не свою, чужую.       Когда яма была готова, Аса подошла к телу. Санитар Кэнта лежал на спине, глаза открыты, смотрели в небо. Одна рука отсутствовала — та, которую Рэн оторвал и, судя по следам крови, съел частично. Зубы Рэна были чёрными не от крови — от человеческой плоти.       Аса взяла тело за плечи, поволокла к яме. Рисуко помогла. Тело было тяжёлым — мышцы ещё не окоченели, руки болтались, как тряпичные.       — У него были дети, — сказала Рисуко, когда они опустили тело на дно ямы.       — Девочка и мальчик, — сказала Аса. — Шесть и четыре года. Их зовут Мию и Харуки. Жена — Саки. Они не знают, что он умер. Узнают завтра утром, когда полиция придёт к ним в дверь.       — Ты видишь это в крови?       — Я вижу это в плесени, — сказала Аса. — Споры записывают всё. Каждое рождение, каждую смерть, каждую улыбку. Я просто читаю.       Аса встала над могилой, подняла руки к небу.       — Не было у нас богов, — сказала она. — Не будет. Но если кто-то слышит — прими этого человека в свою пустоту. Он был хорошим санитаром. Он не заслужил такой смерти.       Она опустила руки. Сжала их в кулаки.       — Кварц, возьми его память. Лес, укрой его тело. Споры, разнесите его жизнь по грибнице. А мы — будем помнить.       Они засыпали яму. Рисуко работала быстро, не чувствуя усталости. Когда земля сравнялась с поверхностью, она встала, посмотрела на Асу.       — Пошли, — сказала Аса. — Уже скоро рассвет. Надо убрать следы крови в часовне.       — А Рэн?       — Пусть лежит. Очнётся — уйдёт сам. Или не уйдёт. Мне всё равно.       В часовне пахло кровью и ладаном. Рэн был здесь до того, как вышел на поляну — разбил несколько кристаллов кварца, размазал их осколками по стенам. Плесень на стенах взбесилась — росла неровными клочьями, то слишком быстро, то останавливалась, будто задыхалась.       Аса подошла к стене, прижала ладонь к плесени. Закрыла глаза.       — Он пытался прочитать имена, — сказала она. — Не получилось. Плесень не даётся тем, кто приходит с ножом. Она любит пустые руки.       — А я могу прочитать? — спросила Рисуко.       — Ты можешь попробовать, — сказала Аса. — Но это будет больно. Очень больно. Споры покажут тебе не только имена — они покажут смерти. Все смерти, которые произошли в этом лесу за последние сто лет.       — Я хочу попробовать.       Аса кивнула. Отошла в сторону, уступив место у стены.       Рисуко встала перед плесенью. Протянула руки — пустые, без ножа, без лезвия. Прижала ладони к холодной, влажной поверхности.       Плесень дрогнула.       Сначала Рисуко почувствовала холод — не тот, от которого стынут пальцы, а глубокий, внутренний, как будто кто-то открыл дверцу морозильной камеры у неё в груди. Потом холод сменился жаром. Потом — болью.       Она увидела лицо. Старуха, которую сбила машина на дороге за лесом. Та самая, о которой писали в местной газете год назад. Старуха шла за грибами, собирала лисички, не смотрела по сторонам. Водитель не затормозил — ослепило солнце. Старуха умерла мгновенно, но споры успели записать её последнюю мысль: «Не успела сказать внуку, что люблю его».       Рисуко хотела оторвать руки от стены, но не смогла. Пальцы прилипли к плесени, как мухи к липкой ленте.       Следующее лицо — мужчина, лет сорока. Повесился в сарае у себя во дворе. Причина — долги, развод, потеря работы. Висел три дня, пока сосед не пришёл занять денег на выпивку. Последняя мысль: «Хорошо, что дочь не видит».       Потом ребёнок. Девочка, семь лет. Утонула в ручье, который протекал через лес. Течение было сильным после дождя, девочка поскользнулась на мокрых камнях. Последняя мысль: «Мама будет ругаться, что я промокла».       Рисуко чувствовала каждую смерть. Каждый удар. Каждый последний вздох. Споры передавали ей не только картинку — они передавали ощущения. Вкус крови во рту у повешенного. Холод воды в лёгких утонувшей девочки. Треск костей под колёсами машины.       — Хватит, — сказала Аса. — Ты почернеешь. Слишком много за один раз.       Она оторвала руки Рисуко от стены. Плесень осталась на ладонях — чёрная, липкая, пахнущая гнилью и мёдом.       Рисуко упала на колени. Её вырвало — чёрной жижей, в которой плавали кусочки непереваренного риса и что-то ещё, похожее на споры. Червей. Тонких, белых, извивающихся.       — Они были внутри меня? — прошептала Рисуко, глядя на червей в рвоте.       — Теперь нет, — сказала Аса. — Ты выплюнула их. Это хорошо. Организм отторгает то, что ему не подходит.       — Но споры остались? Те, что были раньше?       — Остались, — сказала Аса. — Эти черви — не споры. Это их отходы. Как... как кал. Споры перерабатывают информацию, а отходы выходят через слизистые. Рвота. Слёзы. Кровь из носа. Всё это — переработанная смерть.       Она помогла Рисуко встать, вытерла её лицо подолом своего платья.       — Теперь ты знаешь, — сказала Аса. — Ты видела их. Всех, кто умер в этом лесу. Чувствуешь себя иначе?       — Я чувствую себя старой, — сказала Рисуко. — Как будто мне не двадцать один, а двести. Как будто я сама умерла сто раз.       — Это пройдёт, — сказала Аса. — Через несколько дней ты забудешь лица. Останутся только ощущения. Смесь печали и облегчения. Это называется «опыт».       — Ты так утешаешь всех, кто приходит к стене?       — Я не утешаю, — сказала Аса. — Я говорю правду. Утешение — это ложь. А ложь не лечит. Она просто откладывает боль на потом.       Они вышли из часовни. Лес был тихим, предрассветным. Птицы ещё не пели, только где-то далеко кричала ночная птица — совка, которую айны считали посланником мёртвых.       Рисуко шла, сжимая и разжимая кулаки. На ладонях остались чёрные пятна от плесени — они не смывались, въелись в кожу, как татуировки.       — Аса, — сказала она.       — Да.       — Ты когда-нибудь жалела, что не умерла в тот день? В храме, когда монахи резали тебя?       Аса остановилась. Повернулась. Её лицо было спокойным, как水面 — гладь пруда без ветра.       — Каждый день, — сказала она. — Первые сто лет — каждый час. Потом — каждый день. Потом — каждый год. Сейчас — раз в десятилетие. Боль притупляется, но не проходит. Как шрам. Он всегда с тобой.       — Почему ты не убила себя? Споры не дают?       — Споры дают, — сказала Аса. — Если разбить голову кварцем или сгореть в печи — споры умрут вместе с телом. Я не убиваю себя, потому что боюсь. Не смерти — пустоты после неё. Если я умру, все, кого я помню, умрут вместе со мной. Моя мать. Мой отец. Синдзи. Тикако. Кэнта. Ты. Я не хочу нести ответственность за такое количество смертей.       — Поэтому ты ищешь того, кто заменит тебя?       — Поэтому я не ищу, — сказала Аса. — Я просто жду. Может быть, кто-то придёт сам. Может быть, никто не придёт. Я не знаю. Споры не говорят о будущем. Они говорят только о прошлом.       Аса повернулась и пошла дальше. Рисуко осталась стоять на тропинке, глядя ей вслед. Споры внутри неё зашевелились. Они передавали ей ощущение Асы — не мысли, не слова, а чистое чувство. Одиночество. Такое огромное, что его можно было резать ножом и намазывать на хлеб.       — Я приду, — сказала Рисуко тихо. — Когда ты умрёшь, я выпью твою кровь. И буду помнить. Обещаю.       Споры запели. Не словами — вибрацией. Аса вздрогнула, обернулась. Посмотрела на Рисуко долгим взглядом.       — Ты сказала это вслух, — сказала Аса. — Споры передали.       — Я знаю, — сказала Рисуко. — Я хотела, чтобы ты услышала.       Аса ничего не ответила. Просто кивнула и пошла дальше.       В её походке появилось что-то новое. Лёгкость. Как будто с плеч упал груз, который она несла четыреста лет.       Рисуко догнала её. Они пошли рядом, плечо к плечу, босиком по мокрой земле, оставляя следы, которые к утру сотрёт дождь.       Или не сотрёт.       Споры запомнят.