Репортаж на двоих (Том 1)

Глава 1. Дело, которое не следовало открывать Конец ноября в Лаэрисе стоял хмурый и промозглый — из тех периодов, когда небо над городом набухает серой ватой, но дождь так и не решается пролиться, точно раздумывает, стоят ли эти улицы его влаги. Ким Джину стоял у окна своего кабинета на четырнадцатом этаже окружной прокуратуры и смотрел на эту нерешительность, застывшую над шпилями правительственных зданий. Вид из его окна всегда был одним и тем же: серая геометрия административного квартала, прочерченная редкими огнями машин, и кусочек реки вдалеке — стального цвета, с нефтяным отливом. Менялись только оттенки серого. До утреннего заседания по делу о мошенничестве оставалось восемнадцать минут. Дело было плевое: подделка подписей на векселях, фигурант путался в показаниях ещё на стадии предварительного допроса, и Джину знал, что раздавит его в зале суда за полтора перекрёстных вопроса. Он мысленно уже проиграл эту сцену, пока надевал пальто, и она не вызвала в нём ровным счётом ничего — ни азарта, ни раздражения. Чистая механика, отработанная до автоматизма, как почистить зубы или заварить кофе. Впрочем, кофе он сегодня не пил. С утра во рту стоял металлический привкус — не то от недосыпа, не то от долгой ночи за ноутбуком. Он писал. Точнее, пытался писать. Открыл файл, перечитал последнюю главу, стёр три абзаца, написал два новых, стёр и их. Потом закрыл ноутбук и сидел в темноте гостиной, пока Зифрикс не завозилась в клетке, напоминая, что уже утро и его кормовая мисочка пуста. Зифрикс был карликовым кроликом с белой шерстью и чёрными пятнами вокруг глаз — словно кто-то макнул его мордочку в тушь. Джину завёл его три года назад по совету редактора: «Вам нужно хоть какое-то живое существо рядом, вы скоро разговаривать разучитесь». Он не разучился. Но и собеседником Зифрикс был неважным — зато отличным слушателем. Он никогда не перебивал, не давал советов и не задавал вопросов, на которые у него не было ответов. — Я ухожу, — сообщил он ему, набрасывая шарф. — Вернусь к восьми. Не переворачивай миску. Кролик дёрнул носом и отвернулся к стене. Что означал этот жест, Джину так и не выяснил за три года совместной жизни. Подозревал, что пренебрежение, но доказательств не было, а строить обвинение на предположениях он не привык. Он спустился на подземную парковку, сел в машину и выехал в город. Лаэрис утром выглядел так же, как вечером, — серым и деловитым. Столица Нефритового округа не располагала к праздности: здесь ходили быстро, говорили коротко и улыбались только по деловым поводам. Джину это устраивало. Он не любил суету, но ещё больше не любил бесполезные разговоры — а в Лаэрисе их свели к минимуму на законодательном уровне. Буквально: в некоторых государственных учреждениях висели таблички «Время разговора — не более трёх минут», и никто не считал это грубостью. Просто город такой. Деловой. Как и он сам. Машина плавно катила по центральной магистрали. Стеклоочистители размеренно смахивали морось с лобового стекла. Джину поймал себя на том, что мысленно перебирает строчки ненаписанной главы, и усилием воли переключился на предстоящее заседание. Только работа. Сначала — работа. Вдохновение — для тех, у кого нет дисциплины, а у него её было в избытке. В зале суда он появился ровно за пять минут до начала. Фигурант — мужчина средних лет с фамилией на «Пак» и глазами, бегающими как у мыши, которую загнали в угол, — сидел на скамье и нервно теребил манжет. Его адвокат, молодой и старательный, раскладывал бумаги с таким видом, будто готовился к битве века. Джину скользнул по нему взглядом и тут же забыл. Он не запоминал адвокатов — только судей и прокуроров, с которыми приходилось пересекаться в коридорах. Остальные были просто декорациями, подвижными элементами судебного механизма. Заседание длилось сорок семь минут. Джину задал три вопроса. Первый — о дате на векселе, не совпадающей с датой в реестре. Второй — о подписи поручителя, которая, согласно графологической экспертизе, была выполнена на три дня позже указанного срока. Третий — о том, почему обвиняемый, находясь в момент сделки в Сонхване, умудрился поставить подпись в Лаэрисе. На третий вопрос Пак ответить не смог. Его адвокат тоже. Судья, пожилая женщина с уставшим лицом, объявила перерыв до следующей недели и посмотрела на Джину поверх очков — взглядом, в котором читалось что-то среднее между уважением и укоризной. Мол, нельзя же так быстро, вы лишаете нас работы. Джину собрал бумаги и вышел. В коридоре его нагнал помощник — молодой парень, которого прикрепили к нему месяц назад. Он всё ещё боялся Джину и от этого говорил слишком быстро, проглатывая окончания. — Прокурор Ким, следователь Хан просил зайти. Срочно. — Что-то по текущим делам? — Н-не знаю. Он сказал: «Скажи ему, что дело — дерьмо, и никто не хочет браться». Простите, это его слова. — Я понял. Джину вернулся в главное здание прокуратуры. Поднялся на четырнадцатый этаж, миновал длинный коридор, устланный серым ковролином, и толкнул дверь своего кабинета. Пальто повесил на вешалку у входа. Пиджак — на спинку стула. Достал наушники из ящика стола, покрутил в пальцах — чёрные, простые, единственная вещь, позволявшая ему думать в тишине, — и убрал обратно. Сел. Следователь Хан появился через четыре минуты. Он никогда не стучал — привилегия, которую Джину предоставил ему лично, после того как Хан вытащил его из-под обломков рухнувшей лестницы на одном из выездов два года назад. С тех пор они работали вместе, и Джину считал это сносным партнёрством: Хан был въедлив и молчалив, а два этих качества он ценил выше профессионализма. С большинством коллег он обходился и без первого, и без второго. — Убийство в старом жилом массиве. — Хан бросил папку на стол. Та шлёпнулась с глухим звуком, от которого дрогнул стаканчик с карандашами. — Северный сектор, квартал Семи Ветров. Жертва — мужчина тридцати двух лет, Лим Джунсок, безработный, без семьи. Нашли сегодня ночью. Местные участковые чуть не поседели. — От чего? — Джину открыл папку. — От способа. Его задушили. Но перед этим… — Хан помедлил, подбирая слово. — Обустроили. Джину поднял взгляд. — В каком смысле — «обустроили»? — Тело лежит в позе, которую трудно назвать случайной. Руки сложены определённым образом — не на груди, а вдоль тела, но ладони развёрнуты вверх. Одежда поправлена, ни складки лишней. В комнате чисто — чище, чем было до убийства, если верить соседям. Кто-то очень старался, чтобы это выглядело… красиво. Или символично. Джину перевёл взгляд на фотографии. Разложил их веером по столу. Снимки были чёткими, протокольными, но даже сквозь сухость полицейского объектива проступало то, о чём говорил Хан: композиция. Тело лежало не так, как падает человек, теряя сознание, — так, как ложатся люди, которых кто-то укладывает. Бережно. Почти нежно. И от этого — гораздо страшнее. Джину видел много мест преступлений, но эта картина зацепилась за что-то внутри — не за профессионала, а за того, другого, кто по ночам сидел над вымышленными сюжетами и знал толк в постановке кадра. Он перебирал снимки один за другим. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы Хан нахмурился. — Что с мотивом? — спросил наконец Джину. — Ничего. Ни ограбления, ни долгов, ни любовниц. Соседи говорят, он был тихий. Даже слишком тихий для этого района. Выходил раз в день — в магазин за сигаретами. Ни с кем не ссорился. Никаких подозрительных контактов. — Свидетели? — Глухие старики за стеной. И камеры, которые не работали третий день подряд. Я проверил — совпадение или нет, пока не ясно. Но выглядит скверно. Джину отложил фотографии и посмотрел на Хана. Тот стоял у стола, скрестив руки на груди, и выглядел так, словно не спал всю ночь, — впрочем, так он выглядел почти всегда. Бессонница была их общим профессиональным недугом. — Ты сказал, никто не хочет браться. — Ну да. Дело висячее с порога. Начальство хочет спустить его на тормозах — мол, резонанса нет, можно не раздувать. Но я… — Хан отвёл взгляд в сторону. — Мне кажется, это не единичный случай. Мне кажется, он ударит снова. — Почему? — Потому что тот, кто это сделал, не просто убил. Он поставил спектакль. А тот, кто ставит спектакль, ждёт зрителей. — Хан помолчал и добавил тише: — Значит, будет второй акт. Джину захлопнул папку. Звук получился сухим и коротким, как выстрел. — Я возьму дело. Никому не передавать. Хан кивнул, и на его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение — мимолётное, почти незаметное. Он вышел, прикрыв дверь, а Джину ещё долго сидел неподвижно, глядя на обложку папки. Потом снова открыл её и начал читать — медленно, строчка за строчкой, как читают не протоколы, а прозу. Как он читал свои собственные рукописи перед тем, как отправить редактору. К обеду он поднял старые дела за последние три года. Ничего похожего. Запросил сводки по смежным округам — пусто. В три часа позвонил судмедэксперту — пожилому мужчине с голосом, похожим на скрип старой двери, — и уточнил детали: следов борьбы действительно не было, жертва либо знала убийцу, либо находилась в бессознательном состоянии до нападения. Токсикология придёт через день. Эксперт добавил, что за тридцать лет практики не видел такой аккуратной работы, и в его голосе Джину послышалось что-то вроде профессионального восхищения. Это ему не понравилось. В шесть вечера здание прокуратуры начало пустеть. Шаги в коридоре становились реже, голоса стихали, свет в кабинетах напротив гас один за другим. Джину всё ещё сидел над делом. Он снял пиджак и остался в одной рубашке. Манжеты были расстёгнуты, галстук ослаблен — неслыханное нарушение его собственного протокола. Но он не замечал. Перед ним лежали разложенные в хронологическом порядке материалы, и он перебирал их снова и снова, пытаясь найти точку входа — ту самую зацепку, с которой начинается распутывание любого дела. Следователь Хан заглянул попрощаться уже в начале восьмого. — Чуть не забыл. — Он замер в дверях, держась за ручку. — Завтра пресс-служба прикрепит репортёра. От «Урбан Инсайт». Какой-то стажёр. Джину поднял голову от бумаг. — Стажёр? — Студент, второкурсник. Редактор звонил трижды за сегодня, так что, видимо, это для них важное дело. Или они просто хотят кого-то натаскать на криминальной хронике. — Пусть приходит. — Джину снова уткнулся в протокол. Хан помялся в дверях. — Вы же не любите прессу. — Я её по-прежнему не люблю. Но отказывать — значит привлекать ещё больше внимания. Пусть сидит в пресс-уголке и не мешает. Это всё? Хан пожал плечами и вышел. Джину проводил его взглядом и вернулся к протоколу. Репортёр. Молодой, настырный, с диктофоном и вечными вопросами. Он представил себе эту картину — стандартного журналиста из тех, что вечно суют нос не в своё дело, — и поморщился. Потом выкинул из головы. До завтра ещё нужно было дожить. В восемь он наконец собрался домой. Надел пальто, обмотал шарф. Проходя мимо стола, задержался и бросил последний взгляд на фотографию с места преступления — ту, где была видна вся комната целиком. Серые стены. Перекошенные жалюзи. И в углу — тёмное пятно. Не тень от мебели, не отсвет от вспышки. Просто пятно. Он не заметил его утром, когда просматривал снимки впервые, — а теперь заметил. И это меняло всё. — Интересно, — произнёс он вслух. В его устах это слово значило больше, чем у других — «чёрт возьми». По дороге домой он не включал радио. Машина плыла в потоке вечерних огней, и Лаэрис за стеклом казался декорацией к фильму, который кто-то забыл озвучить. Улицы были мокрыми от мороси, светофоры расплывались в жёлтые кляксы. Джину думал о деле. О чистоте комнаты. О бережности, с которой убийца уложил тело. О том, что завтра ему предстояло выехать на место преступления, и это будет долгий день, и репортёр наверняка увяжется следом. Он представил, как будет отмахиваться от вопросов, и заранее почувствовал усталость. Дома его встретил Зифрикс. Он сидел в клетке и смотрел на хозяина с тем же выражением, что и утром: «Ты опоздал». Джину открыл дверцу, и он выбрался наружу — неторопливо, с достоинством существа, которое точно знает, что его здесь боготворят. — Не смотри на меня так, — сказал он, насыпая корм в мисочку. — Заседание затянулось. Потом Хан принёс убийство. Потом я читал протокол. У тебя хотя бы день прошёл спокойно. Кролик дёрнул носом и принялся за еду. Джину сел в кресло и прикрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояла та самая фотография — угол комнаты, жалюзи, тень. Он думал о том, что тень не должна там быть. Что она не вписывается в геометрию комнаты. Что завтра надо проверить этот угол лично. Потом он подумал о ноутбуке. О файле с рукописью. О том, что так и не закончил её. И что редактор, наверное, уже начала волноваться — хотя вслух никогда этого не скажет. Он подошёл к столу и поднял крышку ноутбука. Экран загорелся мягким светом. Файл с рукописью — пустая страница с несколькими зачёркнутыми строчками. Он сел и написал одну фразу: «В заброшенной квартире было тихо, и только тень в углу знала правду». Потом стёр «тень в углу» и написал «тишина». Потом стёр и это. И закрыл файл. Зифрикс закончил ужин и запрыгнул к нему на колени. Джину рассеянно почесал его за ухом — там, где шерсть была особенно мягкой. — Знаешь, — сказал он ему, — я, кажется, разучился писать. Это забавно. Потому что раньше я только это и умел. А теперь даже слова не складываются. Кролик ничего не ответил. Прикрыл глаза и задремал, уткнувшись носом в его ладонь. За окном гудел вечерний Лаэрис — далёкие сирены, шум шин по мокрому асфальту, чьи-то шаги под окнами. Джину сидел в кресле и слушал эти звуки, не пытаясь заглушить их наушниками. Впервые за долгое время ему не хотелось тишины. Он думал о завтрашнем дне. О том, что утром нужно будет проверить тот самый угол. О том, что убийца где-то там — ходит по тем же улицам, дышит тем же воздухом. О том, что завтра в его кабинет войдёт репортёр, и начнётся новый виток этого дела, которое с каждой минутой всё меньше напоминало рядовое убийство и всё больше — начало долгой и сложной истории. А ещё он думал о том, что давно не писал нормальные главы. И что это, возможно, не из-за усталости. Возможно, его мозг просто ждал чего-то другого. Чего-то, что ещё не случилось, но уже стояло на пороге. Он лёг спать в половине двенадцатого. Зифрикс перебрался в клетку сам — большая редкость, обычно его приходилось уговаривать. Джину выключил свет и лёг, глядя в потолок. Сон не шёл. Перед глазами всё ещё стояла та самая комната — серые стены, перекошенные жалюзи и тёмный угол, в котором пряталось что-то, чему он пока не мог подобрать названия. Завтра должно было случиться многое. Осмотр места преступления. Новый допрос. И человек, о котором он пока ничего не знал — ни имени, ни лица, ни цвета волос. Человек с диктофоном и блокнотом, которому предстояло войти в его жизнь. Джину закрыл глаза. Перед тем как провалиться в сон, он успел подумать о странной вещи: ему было почти любопытно. Почти. А это уже само по себе было событием. Завтра всё начнётся. --- Конец первой главы.