Репортаж на двоих (Том 1)

Джину пришёл в прокуратуру раньше всех. В коридорах седьмого этажа было темно и тихо — только гудела вентиляция да где-то на первом этаже охранник заваривал утренний чай. За окнами ещё висели остатки ночи, разбавленные серой предрассветной дымкой. Он шёл по пустому коридору, и звук его шагов отражался от стен одиноким эхом. Он привык. Одиночество было его спутником задолго до того, как он стал прокурором. Дверь в кабинет открылась бесшумно. Он зажёг свет — не верхний, слишком резкий для такого часа, а настольную лампу с мягким жёлтым абажуром. Сел за стол. Достал из ящика папку. Та же картонная обложка. Тот же замявшийся уголок. Те же фотографии, которые он вчера перебирал до глубокой ночи. Он открыл протокол осмотра. Перечитал трижды, хотя помнил каждое слово. Время обнаружения тела: 6:15 утра, 27 ноября. Место: заброшенная квартира в квартале Тонмён, дом 14, четвёртый этаж. Обнаружил: дворник, обходивший территорию. Жертва: Со Минджун, тридцати одного года, сотрудник архитектурного бюро «Соль». Ни криминального прошлого, ни явных врагов, ни долгов. Человек, которого никто не хотел убивать. И всё же — кто-то убил. Джину отодвинул протокол и взял фотографию крупным планом. Лицо жертвы. Спокойное. Без следов борьбы. Без страха. Со Минджун выглядел так, словно просто заснул у окна — если бы не неестественная бледность и тонкая полоска синевы вокруг губ. Джину видел такие лица раньше. Так выглядят люди, которые не ждали удара. Которые доверяли убийце. Или — которые знали, что умрут, и приняли это. Он отложил фотографию. Достал блокнот. Записал одно слово: «Доверие». Телефон зазвонил в восьмом часу — рано, даже для него. На экране высветилось имя судмедэксперта. — Прокурор Ким? Это Юн. Я закончил предварительное заключение. — Слушаю. Голос Юна звучал устало — видимо, работал всю ночь. — Время смерти: между полуночью и двумя ночи 27 ноября. Причина — механическая асфиксия. Удушение. Следов борьбы почти нет. Небольшие кровоподтёки на запястьях — возможно, его держали, но недолго. Жертва не сопротивлялась. Либо был без сознания, либо... — Либо знал убийцу и доверял ему, — закончил Джину. — Либо так, — согласился Юн. — Ещё одна деталь. На внутренней стороне левого запястья — небольшая царапина. Не от ногтя. Похоже на след от браслета или цепочки. Возможно, что-то сорвали. — Браслет. Понял. — И последнее. В лёгких обнаружены микрочастицы пыли, характерные для старой штукатурки. Он дышал этим воздухом недолго — час, может, два. Значит, его привезли в ту квартиру ещё живым. И убили уже там. Джину сделал пометку в блокноте: «Жив. Привезён. Убит на месте». — Спасибо. Отчёт пришлите. — Уже в почте. Джину положил трубку. Посмотрел на свои записи. Доверие. Браслет. Живым. Убит на месте. Факты складывались в картинку — пока размытую, но уже различимую. Кто-то привёз Со Минджуна в заброшенную квартиру. Со Минджун не сопротивлялся — значит, он знал этого человека. Знал и, возможно, сам согласился поехать. А потом — темнота. Удар. Или не удар. Может быть, убийца просто подошёл сзади, пока жертва смотрела в окно, и сомкнул руки на горле. Джину закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыла сцена — не из протокола, а из его собственного черновика. Герой стоит у окна. Смотрит на ночной город. Сзади подходит человек. Руки ложатся на плечи — сначала нежно, почти интимно. Потом скользят выше. Герой не оборачивается. Он знает, кто это. Он доверяет. И в этом его ошибка. Джину открыл глаза. Сцена была слишком похожа. Слишком детально совпадала с тем, что описал судмедэксперт. Он резко встал. Подошёл к окну. За стеклом занимался хмурый ноябрьский рассвет. Крыши домов тонули в тумане. Где-то вдалеке, в квартале Тонмён, стоял дом 14 с заброшенной квартирой на четвёртом этаже. Там ещё работали криминалисты — собирали образцы, снимали отпечатки, описывали улики. Они не знали, что каждая деталь уже была кем-то описана. Месяц назад. В три часа ночи. При свете луны. До обеда он провёл в архиве. Архив располагался в подвальном этаже прокуратуры — длинный узкий зал с рядами металлических стеллажей, уходящих под потолок. Пахло старой бумагой, пылью и временем. Джину спустился туда один, без помощников — он не любил, когда кто-то стоял над душой, пока он работал. Он поднял старые дела за последние пять лет: убийства в заброшенных зданиях, удушения без следов борьбы, жертвы без очевидных врагов. Ничего. Ни одного дела, которое совпадало бы по почерку. Он искал не убийцу — он искал подтверждение своей догадки. Если убийца копирует его черновики, то это — первое такое убийство. Начало серии. Пролог, а не эпилог. В одиннадцать в дверь архива постучали. Вошёл следователь Хан — с двумя стаканчиками кофе и озабоченным выражением лица. — Прокурор Ким, вы здесь с восьми. Я принёс кофе. Джину взял стаканчик. Сделал глоток. Горячий. Горький. Именно такой, какой он пил каждое утро — без сахара, без молока, без всего, что могло бы смягчить вкус. — Спасибо. Что-то ещё? Хан помялся. Джину уже знал этот жест — следователь мялся, когда новости были неприятными. — Пресс-служба подтвердила. К делу прикрепляют репортёра. От «Урбан Инсайт». — Вы вчера говорили. — Да, но вчера это было предположение. А сегодня — приказ. — Хан достал из внутреннего кармана сложенный лист. — С сегодняшнего дня. Какой-то стажёр. Ли Саджа. Двадцать лет. Студент факультета журналистики. Джину взял лист. Пробежал глазами. Имя — Ли Саджа. Возраст — двадцать. Специализация — интервью, городские расследования. Приписка от редактора: «Рекомендован как ответственный и настойчивый сотрудник». — Стажёр, — повторил он, и в его голосе не было ни возмущения, ни удивления. Только констатация факта. — Да. Молодой совсем. Но, говорят, способный. Редакторша за него горой. У них с пресс-службой какие-то старые связи — то ли она кому-то помогла когда-то, то ли наоборот. В общем, пускают его всюду. Джину вернул лист Хану. — Пусть приходит. Правила есть правила. Прокуратура обязана сотрудничать с прессой по резонансным делам. Если будет мешать — я поставлю его на место. Хан кивнул, но в его глазах мелькнуло сомнение. Он знал Джину достаточно давно, чтобы понимать: «поставить на место» в устах прокурора Кима означало нечто гораздо более холодное и окончательное, чем простой выговор. — Он будет здесь в три. Пресс-служба выделила ему стол в пресс-уголке. — Я запомнил. Хан вышел. Джину допил кофе, смял стаканчик и бросил в урну. Промахнулся. Поднял. Бросил снова. Перфекционизм требовал, чтобы каждая деталь была на своём месте. Он вернулся в кабинет к полудню. На столе его ждал конверт — отчёт судмедэксперта, полная версия. Он сел и погрузился в чтение. Медицинские термины, схемы, анализы. Содержимое желудка — лёгкий ужин, следов алкоголя нет. Под ногтями — частицы старой краски, такой же, как на стенах квартиры. На одежде — микрочастицы пыли, совпадающей с образцами из квартиры. Ничего лишнего. Ничего чужого. Убийца не оставил следов. Ни одного. Джину откинулся на спинку кресла. Смотрел в потолок. Идеальное преступление — так это называлось в его книгах. Он писал о таком не раз. Его персонажи — прокуроры, следователи, детективы — ломали голову над делами, где убийца не оставлял улик. А теперь он сам сидел по другую сторону. И убийца словно говорил ему: «Ну же. Ты же автор. Ты знаешь, как это делается. Найди меня». В три часа он всё ещё сидел над бумагами, когда в дверь постучали — на этот раз тихо, почти робко. — Войдите. Дверь приоткрылась. На пороге стоял менеджер из пресс-отдела — молодой парень в очках, вечно нервный. — Прокурор Ким, там репортёр пришёл. Ли Саджа. Ждёт в переговорной. — Пусть ждёт. Я занят. Менеджер замялся. — Он сказал, что никуда не торопится. И ещё сказал... — Парень запнулся. — Что? — Что у вас, цитирую, «наверное, очень тяжёлая работа, если вы даже на обед не выходите». И попросил передать вам вот это. Менеджер поставил на край стола стаканчик. Кофе. Ещё горячий. На салфетке под стаканчиком — корявый рисунок шариковой ручкой: что-то похожее на птицу. Или на ноту. И подпись: «Прокурору Ким. Чтобы день стал чуть теплее. Л.С.» Джину посмотрел на стаканчик. Потом на менеджера. — Я же сказал — пусть ждёт. — Он и ждёт. А кофе... он сказал, это не по работе. Это просто так. Менеджер попятился и исчез за дверью. Джину остался один. Он смотрел на стаканчик минуту. Потом взял его. Сделал глоток. Кофе был горячим. Чуть сладким — явно добавили сахар, хотя он не просил. И с щепоткой корицы. Он не любил сладкий кофе. Но этот — выпил до дна. Салфетку с рисунком он аккуратно сложил и убрал в ящик стола. Сам не зная зачем. В переговорную он спустился через двадцать минут. Не потому что закончил дела — он просто понял, что оттягивать встречу бессмысленно. Репортёры — как вода: найдут щель и просочатся. Лучше встретить их лицом к лицу и сразу расставить границы. Переговорная находилась на пятом этаже — небольшая комната со стеклянной стеной, выходящей в коридор. Джину подошёл к двери. Через стекло он увидел парня, стоящего у окна спиной к входу. Рыжие волосы — яркие, как осенняя листва, растрёпанные то ли ветром, то ли привычкой запускать в них пальцы. Рюкзак брошен на стул. На столе — диктофон, блокнот, карандаш. Парень стоял, слегка покачиваясь с пятки на носок, и что-то тихо напевал себе под нос. Джину открыл дверь. Парень обернулся. И улыбнулся. Улыбка была открытой, тёплой, слишком живой для этого казённого здания с его серыми стенами и лампами дневного света. Зелёные глаза — яркие, как перидот — смотрели на Джину с искренним любопытством. — Добрый день! — сказал парень, и его голос прозвучал звонко, почти музыкально. — Я Ли Саджа, репортёр «Урбан Инсайт». Вы прокурор Ким, верно? Джину молча прошёл к столу. Сел. Положил перед собой папку — не ту, с делом, а пустую, для заметок. Он всегда так делал на первых встречах: пустая папка создавала дистанцию. — У вас есть вопросы по делу, — сказал он, не отвечая на приветствие. — Я слушаю. Саджа чуть наклонил голову. Улыбка не погасла. Он сел напротив, взял блокнот, но не открыл его. Вместо этого он посмотрел на Джину — долгим, изучающим взглядом. Не как журналист на чиновника. А как человек, который видит чуть больше, чем ему показывают. — Знаете, — сказал он вдруг, — у вас очень уставший взгляд. Вы вообще спите? Джину замер. Вопрос был не по протоколу. Не по делу. Не по регламенту. Никто — ни коллеги, ни следователи, ни секретари — никогда не спрашивали его об этом. Никто не смотрел на него так, словно видел не прокурора, а человека. — Это не имеет отношения к делу, — ответил он сухо. — Задавайте вопросы по существу. Саджа не обиделся. Только улыбнулся мягче и открыл блокнот. — Хорошо. Тогда расскажите, что вы чувствуете, когда берётесь за такое дело? Джину смотрел на него. Чувствует? Никто не спрашивал его об этом. Никогда. За все годы — ни один человек не поинтересовался, что происходит у него внутри. Коллеги боялись. Подозреваемые ненавидели. Начальство ценило. Но спросить — не спрашивал никто. — Ничего, — ответил он коротко. И знал, что солгал. Саджа посмотрел на него ещё секунду. Потом кивнул и склонился над блокнотом. — Ясно. Тогда давайте по фактам. Жертва — Со Минджун, тридцать один год. Архитектор. Что вы можете сказать о нём на данный момент? И Джину начал говорить — сухо, по делу, зачитывая строки из протокола. Саджа записывал быстро, но не стенографировал — он рисовал в блокноте какие-то схемы, круги, стрелки. Иногда он поднимал глаза и смотрел на Джину поверх блокнота, и в его взгляде было что-то, чего Джину не мог понять. Не жалость. Не страх. Скорее — интерес. Живой, искренний, почти детский. Через двадцать минут Саджа закрыл блокнот. — Спасибо. Это пока всё. Я буду приходить каждый день — редактор настаивает на полном сопровождении. Надеюсь, я не слишком вас отвлекаю. — Вы отвлекаете, — сказал Джину. — Но это ваша работа. Саджа рассмеялся. Смех у него был тёплый, как глоток чая в холодный день. — Честно. Это хорошо. Я тоже стараюсь быть честным. Иногда слишком. Он встал, закинул рюкзак на плечо. У двери обернулся. — Прокурор Ким. — Да. — Если вам когда-нибудь захочется поговорить — не о деле, а просто... — Он не договорил. Пожал плечами. — Я умею слушать. Это, наверное, единственное, что я делаю хорошо. И вышел, не дожидаясь ответа. Джину остался в переговорной один. В стеклянную стену было видно, как рыжая макушка удаляется по коридору — мимо кабинетов, мимо секретарей, мимо охранника, который проводил её удивлённым взглядом. Саджа шёл легко, почти вприпрыжку, и что-то напевал себе под нос. Джину сидел за столом и смотрел ему вслед. Что-то в этом парне раздражало его мгновенно. Не внешность — к внешности он был равнодушен. Не профессия — он работал с журналистами и раньше. Что-то другое. Что-то в том, как Саджа смотрел. Как говорил. Как улыбался, несмотря на холод и серость. Слишком живой. Слишком настоящий. Слишком — тёплый. И от этого тепла броня, которую Джину выстраивал годами, вдруг показалась ему не защитой, а клеткой. Он встал. Собрал бумаги. Вышел из переговорной. Вечером он снова уходил позже всех. На парковке дул холодный ветер, и он постоял минуту, глядя на небо. Тучи разошлись, и луна — убывающая, но всё ещё яркая — висела над городом, как глаз. — Уставший взгляд, — произнёс он вслух, сам того не заметив. — Ты даже не знаешь, что такое усталость. Луна молчала. Она всегда молчала. Но сегодня ему показалось, что она смотрит на него с усмешкой. Он сел в машину. Поехал домой. По дороге — ни музыки, ни радио. Только тишина и мысли. О деле. О черновике. О рыжем репортёре, который задаёт вопросы не по протоколу. Дома его ждал Зифрикс — свернувшись клубком в клетке, он дёрнул ухом, когда хозяин вошёл, но не проснулся. Джину налил чай. Сел к ноутбуку. Открыл файл с черновиком. Перечитал. Закрыл. Открыл новый файл. Написал одну строчку: «В кабинет вошёл человек с рыжими волосами и спросил...» Стёр. Закрыл ноутбук. В ту ночь он не писал. Впервые за много месяцев. Но перед сном — уже лёжа в постели и глядя в потолок — он вдруг поймал себя на том, что вспоминает улыбку. Открытую. Тёплую. Слишком живую для этого здания. И уснул. За окном снова начинался дождь. --- Конец второй главы.