Близнецы и мутная вода

      В шесть утра Юки просыпается от того, что в горле пересохло, будто он проглотил песок из аквариума. Он не может пошевелить ногами уже тринадцать лет. Это как привыкнуть к смерти соседа: знаешь, что он есть, но никак не взволнован.       Юки лежит на левом боку. Под ухом мокрая простыня — слюна натекла, пока спал. На потолке лужа света от уличного фонаря, который забыли выключить. Юки смотрит на эту лужу две минуты. Дышит носом.       — Рё, — говорит он. Голос хриплый, как у курильщика, хотя он не курит.       Соседняя кровать скрипит. Там Рё, его брат-близнец. У Рё ампутирована левая рука выше локтя и нет двух пальцев на правой. Они дополняют друг друга как сломанная табуретка и стена, на которую можно опереться. Рё спит с открытыми глазами — врачи сказали, что это нервное. Выглядит жутко. Белки блестят во тьме.       — А? — Рё моргает. — Ссать хочешь?       — Жрать. Приготовь тосты. И налей воды.       — Сам приготовь, босс ног.       Рё встаёт. Он делает это неуклюже, как пьяный краб, но быстро. За три года совместной жизни в этой однокомнатной дыре они выработали ритуал: Рё — руки, Юки — ноги. Вместе они один полноценный ублюдок.       Юки смотрит на брата. Рё голый, только в трусах. На культе левой руки — старый розовый рубец, похожий на улыбку. Татуировка «死» — «смерть» — выколота на правом предплечье ещё в шестнадцать, когда думали, что это круто. Сейчас выглядит как дешёвая шутка.       — Чё уставился? — Рё достаёт хлеб из холодильника. Холодильник гудит, как больная кошка.       — Снилось что-то. — Юки приподнимается на локтях. Поясница ноет. Он слышит, как хрустят позвонки — звук, похожий на ломание сухой ветки. — Будто мы рыбы. В мутной воде. И кто-то сверху сыплет корм.       — Класс. — Рё кидает тосты в тостер. Щёлкает кнопка. — А я видел, как нашу мать трахает сантехник. Во сне. Реально. Она так стонала, что соседи стучали по батарее.       Юки смеётся. Смех выходит как кашель: короткий, горький, без воздуха.       Они не говорят о матери. Она уехала в Осаку, когда им было семнадцать. Сказала, что устала быть сиделкой. Юки тогда подумал: «Честно, наверное». Рё бросил в неё кружкой — не попал.       — Хочешь, я тебя в ванну отнесу? — Рё жуёт тост на ходу. Крошки падают на пол. Утром их склюют муравьи — они завелись в щели у батареи, и братья решили не выводить. Хотя бы кто-то живой.       — Не надо. Сначала пожру.       Юки натягивает футболку. Это целое искусство: сначала сесть, упереться руками в матрас, потом рывком — не перевернуться. Руки у него сильные, как у скалолаза. Ноги — как две сосиски. Бесполезные, но тёплые.       Рё ставит перед ним пластиковую тарелку с тостом, намазанным маргарином. Маргарин дешёвый, на вкус как смазка, но другого нет.       — Ты слышал? — Рё садится напротив на полу, поджав ноги. Культя левой руки лежит на колене, как свёрнутая змея. — Акира вчера повесился.       Юки перестаёт жевать.       — Какой Акира? — хотя знает какой. Акира из двадцать третьей квартиры. Парень с синдромом Марфана. Длинные пальцы, бледный, всегда играл в шахматы сам с собой в парке.       — Тот самый. В подъезде. На ремне. Старуха нашла утром. — Рё чешет нос культей. Это выглядит комично, но они привыкли. — Говорят, записку оставил. Типа «устал быть пауком».       — Блядь, — тихо говорит Юки. Он смотрит в окно. Там серое небо, похожее на вату. Где-то внизу, на асфальте, наверное, ещё лежат следы от скорой. — Ему было двадцать четыре.       — Двадцать три. Он младше нас.       Тосты остывают. Маргарин застывает белой плёнкой.       После завтрака — всегда туалет. Самое мерзкое время суток.       Рё катит Юки в ванную на кресле. Кресло скрипит, колёса застревают в пороге. В ванной пахнет сыростью и мочой — подтекает унитаз, но вызвать мастера денег нет.       — Поднимай зад, — командует Рё.       Юки упирается руками в пластиковые поручни, которые они сами прикрутили к стене. Тело тяжелеет, как мешок с цементом. Он пересаживается на унитаз. Рё стягивает с него штаны и нижнее бельё — быстро, без нежности. Как снимают чехол с дивана.       — Мог бы хоть отвернуться, — бормочет Юки.       — Чё я там не видел? Мы из одной пизды вылезли, ты, поэт.       Рё выходит, закрывает дверь. Юки остаётся один. Слышно, как в кухне Рё включает радио. Играет старая песня, похожая на радиосигнал из другой эпохи.       Юки смотрит на свои ноги. Они бледные, худые, с синими венами, похожими на реки на старой карте. Пальцы сводит судорогой — всегда после сна. Он ждёт, пока мочевой пузырь расслабится. Это иногда занимает минуту, иногда десять. Он знает, что Рё за дверью курит, прижав сигарету к культе. Странный фетиш. Сигарета не падает — прилипает к рубцу.       — Юки! — кричит Рё. — Ты там уснул?       — Иди на хуй, — отвечает Юки без злобы.       Когда он заканчивает, звонит в колокольчик. Рё открывает дверь. В руках у него тряпка и тазик с тёплой водой.       — Сегодня без клизмы? — спрашивает Юки.       — Без. У тебя вчера был нормальный стул. Зелёный, но плотный.       — Я ел шпинат.       — А, ну да.       Рё моет брата. Влажной тряпкой — пах, промежность, бёдра. Делает это механически, как чистильщик обуви. Юки закрывает глаза. Он никогда не привыкнет к этому ощущению — чужой руки на своём теле. Не отвращение. Скорее что-то вроде… благодарности, от которой тошнит.       — Ляжку выше подними, — командует Рё. — И не сжимайся, как девственница.       — Отъебись.       Но Юки подчиняется.       Вода в тазу становится мутной. Рё выливает её в унитаз, спускает. Звук воды — как вздох.       — Слышь, — Рё вытирает руки об штаны. — А давай сегодня в парк съездим? Там карусели сделали новые. Светодиодные, говорят.       — Ты серьёзно?       — А чё. Жизнь говно. Но карусели — кайф.       Юки смотрит на брата. Рё улыбается. Улыбка кривая — шрам над губой от того, что в детстве упал с качели. Но глаза тёплые. Как у собаки, которую били, но она всё равно лижет руки.       — Ладно, — говорит Юки. — Только сначала пиво купим.       — Утром пиво?       — А чё такого? У нас инвалидность. Мы вне критики.       Рё смеётся — громко, с кашлем. Смех эхом бьётся о кафельные стены ванной. Через час они уже катят к лифту. Юки в коляске, на коленях пакет с двумя банками «Асахи» и пачкой солёных кренделей. Рё толкает коляску спереди — тащит за ручку, как упрямый бульдог. На левой стороне его тело перекашивается из-за отсутствия руки, но он сильный. Спина мокрая от пота.       Лифт пахнет кошачьей мочой. Кто-то нассал в углу. Кнопка первого этажа не работает — Рё жмёт пальцем (тем самым, где не хватает двух фаланг) с силой, почти ломая.       — Если бы у меня были нормальные ноги, — говорит Юки, — я бы пнул эту дверь так, что она бы вылетела к хуям.       — Если бы у меня были две руки, я бы ударил тебя за нытьё.       Двери открываются. Улица. Сырой апрельский воздух, запах мокрого асфальта и цветущей сакуры — смесь, от которой щиплет в носу.       Парк в трёх кварталах. Они едут по тротуару. Юки вертит головой — вороны, лужи, женщина выгуливает таксу в свитере. Такса смотрит на братьев с подозрением, чихает.       — Сучка, — комментирует Рё. Такса. Или женщина. Непонятно.       — Главное, чтобы нас не увидел тот мент из прошлого раза. — Юки поправляет одеяло на ногах. — Сказал, что мы нарушаем общественный покой своей внешностью.       — Пошёл он нахуй. Мы красивые, как два ангела на игле.       У входа в парк — пандус. Кто-то припарковал велосипед прямо перед ним. Рё пинает велосипед ногой — тот падает с металлическим звоном.       — Руки бы тебе оторвать, — говорит Рё в пустоту.       Они заезжают в парк. Деревья. Скамейки. Старухи с семечками. Вдалеке — та самая карусель. Новая, китайская, разрисованная единорогами и почему-то гамбургерами.       И тут Юки замечает её.       Девушка сидит на скамейке у фонтана. Блондинка (крашенная, у корней тёмные), в розовом спортивном костюме. Курит вейп. И — главное — на её майке написано: «Меня бросил парень, так что я свободна для трагедий».       Юки толкает Рё локтем.       — Видишь?       — Вижу. — Рё щурится. — Цыпочка с сиськами. Ну и?       — У неё кривые зубы. И она смотрит прямо на нас.       Девушка действительно смотрит. Не отрываясь. В её глазах нет жалости — скорее скука и любопытство, как у ребёнка, который нашёл двух мёртвых жуков.       — Подкати, — говорит Юки. — Скажи что-нибудь.       — Бля, — Рё чешет живот. — Ладно. Но если она вызовет полицию, я скажу, что это ты меня надоумил.       Рё толкает коляску к скамейке. Колеса скрипят по гравию. Сердце Юки стучит где-то в горле. Он чувствует, как его мочевой пузырь снова напрягается — от страха. Или от надежды. Похер.       Девушка выпускает облако дыма с запахом клубники.       — Привет, калеки, — говорит она.       Рё останавливается.       — Твоя мать тоже была калекой, пока мы её не трахнули втроём.       Девушка улыбается. Кривые зубы. Ямочка на щеке.       — Зачёт. Садитесь. Только предупреждаю: я конченная.       Юки смотрит на небо. Там, между ветками сакуры, плывёт облако, похожее на сломанную руку. Или на улыбку. Он не может решить.       Карусель включает подсветку — даже днём. Розовый, синий, жёлтый.       — Меня зовут Мики, — говорит девушка. — А вас как, братцы-кролики?       — Я — руки, — кивает на Рё Юки. — А он — ноги.       Мики смеётся — громко, с присвистом.       А где-то в другом городе мать близнецов Осаку моет посуду и не знает, что её сыновья только что познакомились с девушкой, у которой, как выяснится через три часа, есть шрам на левом бедре от щипцов для завивки и привычка кончать только если её душат подушкой.       Но это будет позже.       А пока — ветер, сакура, три банки пива на четверых и чувство, что мир не кончен, просто он такой, какой есть.