Близнецы и мутная вода

      Мики курит вейп, и пар ползёт вверх, как душа, которая не может решиться: то ли улететь, то ли остаться.       Они сидят на скамейке втроём. Технически — Юки в коляске, Рё на подлокотнике, Мики между ними, на холодном бетоне, поджав колени к подбородку. Розовый спортивный костюм запачкан сзади — наверное, села в лужу. Ей плевать. Это видно по тому, как она закидывает ногу на ногу и качает кроссовкой — дешёвой, китайской, с отклеивающейся подошвой.       — Значит, ты — руки, — она тычет пальцем в Рё. Длинный ноготь, облупленный красный лак. — А ты — ноги. Смешно. Как клоуны, только грустные.       — Мы не грустные, — говорит Юки. — Мы реалистичные.       Рё открывает пиво зубами — единственная рука занята, держит банку для Юки. Открывает ловко, как фокусник в цирке уродов. Крышка падает на землю. Мики смотрит на его культю.       — Не бойся, не заразно, — Рё ухмыляется. — Руку отъебал грузовик. А у него, — кивок в сторону Юки, — позвоночник сломал одноклассник. Мы командная работа.       — Я и не боюсь, — Мики затягивается. — Я сама себе шрам на пизде сделала. Бритвой. В пятнадцать.       Тишина.       Юки смотрит на фонтан. Вода не работает — внутри бетонная чаша, окурки и презерватив, похожий на медузу.       — Зачем? — спрашивает он.       — Чтобы бывший меня трахал и думал о другом. — Она смеётся. Смех — как разбитое стекло: звонкий, острый, опасный. — Не сработало. Он всё равно смотрел мне в глаза. Тогда я ему лицо поцарапала. До крови. Теперь он в тюрьме за избиение. Справедливость, блядь. Рё передаёт банку Юки. Тот делает глоток. Пиво тёплое, мерзкое, но лучше, чем ничего.       — А сейчас у тебя есть кто? — спрашивает Юки. Голос ровный, как доска.       — Сейчас? — Мики задумывается. Чешет нос вейпом. — Сейчас я думаю, не пойти ли мне с вами в мотель. — Пауза. — Я серьёзно. Давно не ебалась с инвалидами. А вы симпатичные. В смысле — лица нормальные. Тела — ну, похуй.       Рё давится пивом. Кашляет. Культя дёргается — нервный тик.       — Ты чё, реально?       — А чё такого? — Мики пожимает плечами. Костюм скрипит. — Я не жалостливая. Я извращенка. Есть разница.       Юки чувствует, как кровь приливает к лицу. Не от смущения — от злости. И от желания. Он не может различить эти два чувства уже много лет. Они слиплись, как страницы в книге, которую уронили в ванну.       — У нас нет денег на мотель, — говорит он.       — А у меня есть. — Мики достаёт из кармана кошелька пачку купюр. Тысячи иен, мятые, как будто спали с ними в обнимку. — Мамины. Она даёт мне на психотерапевта. А я хожу к вам.       Рё смотрит на Юки. Взглядом, который они отточили за двадцать шесть лет: «Что делаем, босс?»       Юки смотрит на небо. Облако в виде сломанной руки уже уплыло. Вместо него — пустота. Или белый шум.       — Ладно, — говорит он. — Но ты везёшь нас. И покупаешь нормальное пиво. Холодное. Мики улыбается. Кривые зубы. Ямочка.       — Договорились, калеки. Но предупреждаю: я громкая. Соседи будут стучать по батареям. — Она тушит вейп о собственную ладонь. Шипит. Не моргает.       Рё выдыхает.       — Мы живём на первом этаже. Под нами — склад гробов. Похоронное бюро.       — Ещё лучше, — Мики встаёт. Поднимает сумку — старый рюкзак с брелком в виде панды. — Мёртвые не жалуются.       Мотель назывался «Акацуки» — «Рассвет». На деле — двухэтажная бетонная коробка с неоном, у которого перегорели две буквы. «Ака и» — что не имеет смысла. Комнаты сдаются почасово, кондиционер воняет сыростью, простыни — синтетика, от которой электризуются волосы.       Мики берёт ключ в автомате. Никакой регистрации — кидаешь монеты, забираешь пластиковую карточку. Комната 203. На втором этаже. Без лифта.       — Бля, — говорит Рё. — Я его на себе потащу.       — Помогу, — Мики скидывает рюкзак. — Ты за ноги, я за плечи.       — А если я уроню?       — Твои проблемы. Страховки нет.       Юки молчит. Он ненавидит эти моменты больше всего на свете. Когда его поднимают. Когда чужие руки трогают его тело, не спрашивая разрешения. Когда он чувствует, как его собственный вес — проклятие. Рё знает, как поднимать: левая сторона (где нет руки у Рё) — самая слабая точка. Они падали трижды. Один раз — на лестнице. Юки сломал запястье, пытаясь смягчить удар. Рё разбил бровь. Тогда они не разговаривали три дня.       Сейчас Мики хватает его под мышки. Пальцы у неё сильные, горячие, как у кузнеца. От неё пахнет потом, клубничным вейпом и ещё чем-то — может, кровью. Или просто дешёвой помадой.       — Раз, два, — командует Рё. — Взяли.       Юки взлетает. Краем глаза видит коляску — пустую, сиротливую, оставленную внизу. На секунду ему кажется, что это он остался внизу, а тело поднимается без него.       Лестница. Каждый шаг — толчок. Мики пыхтит.       — Тяжёлый, сука, — выдыхает она.       — Мышцы атрофировались, — бормочет Юки в её шею. — Ноги не работают, но вес остался.       — Лучше бы срать перестал, легче было.       Рё смеётся — запыхавшись, зло.       — Она тебе нравится, — шепчет он. Юки не отвечает.       Комната. Дверь открывается с карточки. Внутри — кровать, квадратная, с полиэтиленовым матрасом. Телевизор на тумбе. Картина над кроватью: море, пальма, закат. Пластиковая рамка треснута.       — Кладите на кровать, — командует Мики, как бригадир на стройке.       Они кладут. Юки чувствует простыню под спиной — противную, скользкую, как змеиная кожа. Пружины скрипят.       — Чё дальше? — Рё вытирает пот лбом. Культя подрагивает.       Мики снимает кофту. Под ней — майка, ещё ниже — лифчик, дешёвый, из «ЮниКло», с зацепкой. Груди маленькие, но живая кожа, веснушки на плечах.       — Дальше — ты меня раздеваешь, — говорит она Рё. — Одна рука — не проблема. А ты, — поворачивается к Юки, — смотришь. И говоришь, что делать.       — А если не захочу говорить?       — Тогда я обижусь и уйду, а деньги не верну.       Юки смотрит на потолок. Там пятно — похоже на карту Австралии. Или на лицо мёртвого ребёнка. Он не может решить.       — Ладно, — говорит он. — Рё. Сними с неё штаны. Медленно. И не рви их — они ей мамой куплены.       — В пизду маму, — говорит Мики, но улыбается.       Рё подходит. Рука дрожит. Он не нервничал так с шестнадцати лет, когда впервые трогал девочку за сиську в подсобке караоке. Но сейчас — сейчас он понимает, что эта дрожь не от страха. От того, что ему нечем помогать. Левая сторона тела — пустота. Он привык, но в такие моменты привычка не работает.       — Руку давай, — говорит Мики мягче. — Не ту, которой нет. Другую.       Рё протягивает правую. Она кладёт её себе на живот. Пупок — с пирсингом, дешёвая сталь, уже покраснела.       — Чувствуешь? — спрашивает она. — Я дышу. Я живая. Не бойся.       — Не боюсь, — врёт Рё.       Он стягивает штаны. Вместе с трусами. Одной рукой — это как чистить рыбу одной рукой: можно, но долго и грязно. Мики помогает — приподнимает таз. Волосы у неё тёмные внизу, небритые, как у подростка. И шрам. Рё видит шрам — на левом бедре, изнутри. Длинный, белый, похожий на усмешку.       — Нравится? — Мики смотрит на Юки. Тот кивает.       — Покажи тот, что на пизде, — говорит Юки. Голос хриплый.       — Попроси вежливо.       — Пожалуйста. Покажи мне свой шрам.       Мики раздвигает ноги. Не спеша. Не стесняясь. Она делает это так, как будто показывает не себя — а экспонат в музее ужасов. Или работу художника, который сошёл с ума.       Шрам там. Грубый, келоидный, розовый. Начинается от входа и уходит вбок, как трещина на асфальте.       Рё сглатывает.       — Ты реально бритвой?       — Мой парикмахер, — говорит Мики. — Я сама себе и парикмахер, и проктолог.       Юки чувствует, как его член твердеет. Странное чувство — когда тело делает что-то без твоего разрешения, но ты не против. Он не мог двигать ногами, но кровь приливала туда, как будто они были живы. Мозг обманывал себя.       — Рё, — говорит Юки. — Иди сюда.       Рё поворачивается. На его лице — смесь желания и усталости. Каждый день быть чьими-то руками — даже в постели.       — Ложись рядом с ней. И дай мне свою культю.       — Чё?       — Дай. Я хочу её трогать.       Рё ложится. Кладёт голову на подушку рядом с Мики. Та поворачивается к нему, проводит языком по губам. Ждёт.       Юки тянется. Ему приходится напрячь пресс, перекатиться на бок. Мики пододвигается ближе, подкладывает подушку ему под спину.       — Хороший мальчик, — шепчет она. — Послушный.       Он берет культю Рё в руки. Кожа на рубце — гладкая, как пластик. Под ней — кость. Он знает эту культю лучше, чем своё лицо. Но сейчас — сейчас она кажется чужой. Живой. Раненой.       — Нравится? — спрашивает Рё шёпотом. Глаза закрыты.       — Заткнись, — отвечает Юки.       И целует рубец. Губами. Медленно. Как будто пробует на вкус старую боль.       Мики смотрит. Её глаза расширяются — впервые за всё время не цинично, а по-настоящему удивлённо.       — Охуеть, — говорит она. — Вы... вы так всегда?       — Нет, — Рё открывает глаза. — Впервые.       — Тогда я счастлива, что застала.       Она наклоняется к Юки. Целует его в уголок рта. Пахнет клубникой и сигаретами. Юки отвечает на поцелуй — неумело, как школьник.       Он чувствует, как Рё рядом напрягается. Не от ревности — от... он не знает. От того, что они делят всё. Даже это.       Мики отстраняется. Проводит пальцем по губе Юки — в血е (кровь? Он прикусил?).       — Теперь ты, — говорит она Рё. — Поцелуй брата.       Рё замирает.       — С ума сошла?       — Нет, — Мики улыбается. Кривые зубы. — Просто любопытно.       Юки смотрит на Рё. Тот смотрит на него. Двадцать шесть лет они избегали этого. Но сейчас — в этой пластиковой комнате, под картиной с морем, в запахе чужого пота и пива — границы становятся такими же мутными, как вода в аквариуме.       — Иди сюда, — тихо говорит Юки.       Рё наклоняется. Их губы встречаются. Сухие, горячие, неуклюжие. Рё пахнет Юки — своей кровью. Юки пахнет Рё — своей жизнью.       Это длится секунду. Или час.       Мики тяжело дышит рядом. Её рука скользит вниз, к своему шраму.       — Продолжайте, — шепчет она. — Я пока сама.       И они продолжают.       Не как любовники. Как два человека, которые застряли в одной лодке посреди океана, и единственная еда — это губы друг друга.       Утром Юки просыпается от того, что кто-то гладит его по волосам.       Мики. Сидит на краю кровати, уже одетая. Розовый костюм, кеды. Глаза красные — не плакала, просто не спала.       — Ты чего не спишь? — голос у Юки — как наждак.       — Смотрела на вас. — Она мнёт в руках пачку из-под таблеток. Снотворное. Пустое. — Вы когда спите — вы похожи на одного человека. Дышите в такт.       Рё храпит рядом. Левая сторона тела — провал. Культя торчит из-под одеяла как обрубок дерева.       — Мы и есть один человек, — Юки трёт глаза. — Просто разрезанный пополам.       Мики кивает.       — Мне пора. Терапевт ждёт. Но... — она лезет в рюкзак, достаёт маркер. Чёрный, перманентный. — Можно я кое-что напишу на тебе?       — Зачем?       — Чтобы вы меня не забыли.       Юки молчит. Она поднимает его футболку. Водит маркером по животу — холодно, щекотно. Пишет что-то.       — Готово.       Он смотрит вниз. На коже — кривые буквы: «Следующая остановка — ад. Встретимся там».       — Оригинально, — говорит он.       — Похуй, — Мики встаёт. — Я не оригинальная. Я просто мокрая.       Она уходит. Дверь закрывается — тихо, как будто извиняясь.       Рё открывает глаза.       — Ушла?       — Ушла.       — Жалко. У неё сиськи норм.       Юки смеётся. Смех — как трещина на льду. Но живой.       Он смотрит на надпись на животе. Через три дня она сотрётся в душе. Но это не важно.       Важно другое: сегодня они проснулись не одни. И это уже сдвиг.