Кровь на челюстях

1 глава: Скукотища Квартира. Девятиэтажка. Спальный район. 199# год, поздняя осень. На батарее висят сохнут джинсы. В углу — чёрный «Ровесник» с оторванной обложкой. Запах дешёвого кофе и ещё чего-то сладкого — то ли ванильных свечей, то ли духов, которые Варя опрокинула вчера. Аркадий сидел за кухонным столом. Не потому, что там было удобно. Просто диван продавился так, что позвоночник складывался гармошкой, а на стуле хотелось сидеть прямо. Было в этом что-то правильное. Дисциплинарное. Перед ним — кружка с остывшим кофе. На дне — коричневая плёнка, похожая на болотную тину. Он смотрел в неё ровно тридцать семь секунд. Потом перевёл взгляд на стену. Обои в цветочек. Остались от прошлых жильцов. Аркадий их ненавидел каждый день ровно с одиннадцати утра, когда солнце било прямо в эти блядские розочки. Он сжал кружку. Костяшки побелели. — Скучно, — сказала Варя откуда-то из глубины комнаты. Она появилась в проёме кухни — рыжая, стриженная коротко, в растянутой футболке, которая когда-то была красной, а теперь стала цветом запёкшейся крови. Но Аркадий об этом не думал. Он вообще сейчас ни о чём не думал. Она подошла к столу. Села на край. Взяла его кружку, отхлебнула холодное, скривилась, поставила обратно. — Реально скучно. — Я слышал, — сказал он. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Во дворе кто-то заорал. Не радостно. Не удивлённо. Тем особым орым — злым, хриплым, каким кричат только когда уже не осталось слов. Или когда их не знают с рождения. — Опять, — сказала Варя без всякого выражения. Аркадий встал. Не спеша, даже вальяжно. Подошёл к окну. Шторы были задёрнуты — тонкий тюль, который не скрывал почти ничего, а только размывал силуэты в жёлтом свете фонарей. Он отдёрнул ткань. Внизу, у пятого подъезда, трое. Один на асфальте. Двое над ним. Движения резкие, ломаные — как у марионеток, у которых обрезали половину ниток. — Арк, — тихо сказала Варя из-за спины. — Затяни. Он не обернулся. Смотрел. Один из тех, кто стоял, нагнулся. Что-то блеснуло. Нож. Или заточка. Аркадий не разобрал. Но тело на асфальте дёрнулось — раз, другой. Коротко. Без пафоса. Как дёргается мясо на сковородке, когда его в первый раз переворачивают. Потом крик. Короткий. И тишина. Только ветер гонял по двору фантики и окурки. Аркадий стоял у окна и смотрел на то, как двое волокут третьего в арку. Как оставляют на асфальте тёмную полосу. Как исчезают. Ему не было страшно. Ему не было противно. Ему не было ничего. Странно. Должно быть хоть что-то, да? — Аркадий. Варя подошла вплотную. Взяла за плечи. Развернула к себе. Она была ниже него на голову, и ему пришлось чуть опустить взгляд. Её глаза — светло-карие, почти жёлтые — смотрели ровно. — Я сказала: затяни шторы. Он послушался. Потянул тюль, потом плотную ткань — ту, что прятала их от мира, а мир от них. В комнате стало темнее. Только настольная лампа с жёлтым абажуром бросала круг на потолок, похожий на планету. Варя взяла его за руку. Пальцы холодные. Колец ещё нет — и не будет ещё долго. Но её ногти уже тогда были коротко стрижены. Всегда. — Пошли, — сказала она. Они сели на диван. Тот самый, продавленный. Варя уткнулась носом ему в плечо. Он обнял её — автоматически, привычно. Провёл ладонью по её коротким волосам. Они кололись. Люстра со старой кисточкой пыли на плафоне. Тикали часы с кукушкой, которую давно сломали. Где-то за стеной сосед сверлил — ровно, монотонно, как стоматолог, которому всё равно. — Скучно, — прошептала Варя ему в ключицу. — Знаю, — ответил он. И он действительно знал. Она не двигалась. Не плакала. Не дрожала. Просто лежала, прижималась, дышала. Где-то внизу, во дворе, хлопнула дверь подъезда. Кто-то торопливо зашагал по асфальту. Один. Быстро. Потом побежал. Аркадий слушал этот топот, пока он не растаял. Потом закрыл глаза. Им обоим было по двадцать два года. Впереди — семь лет без секса, куча невысказанного и двор, в котором убивают так же буднично, как выносят мусор. А пока — просто тишина. Просто руки. Просто шторы, которые они затянули вместе. Завод. Литейный цех. 1993 год, ноябрь. За окнами — серая хмарь, похожая на вату, которую засунули в горло городу. Пахнет железом, окалиной и дешёвым табаком. Где-то стучит пресс — глухо, ритмично, как больное сердце. Василич сидел на ящике из-под болтов. Ящик был перевёрнут вверх дном, на твёрдой стороне, чтобы не провалиться. Слева от него — кран балка, похожий на доисторического зверя. Справа — тумбочка, которую он сам сколотил ещё в восьмидесятых. На тумбочке — заварник с чифирём и пол-литровая банка, прикрытая газетой. В банке был спирт. Технический. Разбавленный водой до сорока градусов — на глаз, без мензурки. Василич взболтнул банку. Посмотрел на жидкость. Та смотрела в ответ мутным безразличием. — Ну, — сказал его товарищ. Товарища звали Колян. Колян был белобрысый, с лицом, которое никогда не выражало ничего, кроме лёгкого удивления. Он работал на соседнем станке. И тоже пил. — Ну, — ответил Василич, не открывая банки. Они оба знали, что пить нельзя. Точнее — можно. Но нельзя, чтобы жена узнала. Жена — Зинаида Петровна — уже второй месяц устраивала обыски по утрам. Проверяла карманы, шарила в тумбочке, даже в бачке унитаза однажды нашла пузырёк с корвалолом, но тот не считался. Зинаида Петровна забирала алкоголь. Любой. Даже тот, который Василич прятал в кладовке за банками с томатной пастой. Технический спирт она пока не нашла. Потому что он не пах. Почти. — Зинаида вчера, — начал Колян, почесав затылок, — такую шухер устроила. Говорит: ты, Василич, либо завязываешь, либо я к тёще съезжаю. Василич отхлебнул чифирь. Горько. Терпко. Как сама жизнь, только без сахара. — И чо? — А ни чо. Ты ж не завяжешь. Василич промолчал. Он смотрел на пресс. Тот стучал. Поднимался и опускался. Как гильотина, которой всё равно, чью шею рубить. — Скучно, — сказал он вдруг. Колян удивился. Не выражением лица — тем, как Василич это сказал. Не жалобно. Не с тоской. А так, как говорят о погоде: «дождь», «ветер», «скукота». — С жиру бесишься, — буркнул Колян из принципа. — У тебя хата, жена, работа. Вон некоторые и этого не имеют. — Некоторые уже имеют верёвку, — сказал Василич. Колян не понял. Но переспрашивать не стал. За стенкой цеха, в коридоре заводоуправления, послышались голоса. Не обычные — озабоченные. Быстрые шаги. Женский всхлип. Потом дробь — кто-то бежал по бетонному полу в тяжёлых ботинках. Василич поднял голову. Ухо уловило слово. Одно. Неразборчиво. Но важен был тон. — Пойду гляну, — сказал он. — Сиди, — сказал Колян. — Не твоего ума дело. Василич не ответил. Встал. Передвинул с ящика на тумбочку. Ящик жалобно скрипнул, облегчённо распрямился. Он вышел в коридор. Запах сразу сменился. Вместо железа и масла — дешёвая хлорка, больничная, и ещё что-то сладковато-приторное. Василич знал этот запах. Один раз он уже нюхал такое. В сорок пятом. Тогда это называлось иначе. Коридор заводоуправления был длинным, как жизнь пьяницы. Серые стены. Плакат «Береги электроэнергию» с улыбающейся лампочкой. Дверь с табличкой «Отдел кадров». Дальше — кабинет главного инженера. Дальше — туалет. У предпоследней двери толпились люди. Трое в спецовках. Секретарша — она плакала, закрыв лицо руками. Мужчина в очках с треснувшей дужкой — побледнел, как мел. А из самой двери торчал санитар. Не санитар — фельдшер из скорой. Синяя форма. Усталые глаза. — Расступись, — сказал фельдшер, но не громко. Скорее устало. Василич заглянул через плечо мужчине в очках. Внутри кабинета было темно. Лампу не включили. Только свет из коридора выхватывал кусок стола, край папки, подставку для ручек — и человека. Человек висел. Лицо — синюшно-спокойное. Глаза закрыты, как будто уснул. Но поза была неправильная. Слишком прямая. Слишком... решительная. Верёвка была не новая. Телефонный провод. Старый, ещё советский, в серой оплётке. Кто-то сказал: «Иван Петрович». Кто-то другой заплакал уже в голос. Василич смотрел. Не от страха. Не от жалости. Не от того, что не мог отвернуться. Просто смотрел — как смотрят на шкаф, который вдруг оказался не там, где стоял всю жизнь. «Вот так, — подумал он. — Ни тебе записок. Ни тебе прощальных слов. Галстук из телефонного провода, и всё». — Василич, — раздалось за спиной. Колян. — Пошли. Не стой. Не твоё дело. Василич не обернулся. — Пошли, — повторил Колян и взял его за плечо. Грубо. Требовательно. — Живой ещё. А он — нет. Нам с тобой ещё банку открывать. Василич моргнул. Раз. Другой. Потом медленно развернулся — так же, как час назад разворачивался от окна. И пошёл. Не оглядываясь. Спина — прямая. Шаг — ровный. Только в глазах что-то поселилось. Не тоска. Не ужас. Скорее — зависть. Они вернулись в цех. Колян закрыл дверь. Открутил крышку с банки. Налил в две кружки — алюминиевые, закопчёные. Щедро. Почти до краёв. — За упокой, — сказал Колян. — За упокой, — ответил Василич. Выпили. Горло обожгло. В животе разлилось тепло — неровное, колючее, как клубок колючей проволоки. Василич сел обратно на ящик. Посмотрел на свои руки. Мозоли. Шрамы. Грязь под ногтями. «И зачем ты, Ваня, людей-то перед собой не вешал? — подумал он про того, в кабинете. — Авось веселее было б». Колян налил ещё. За окном цеха темнело. Пресс стучал — бил по железу, как мясник по туше. Где-то наверху, в кабинете с табличкой «Отдел кадров», уже работали. Снимали. А Василич сидел и слушал, как дробно стучит его сердце. Живое. Ещё живое. И это было самое грустное. Октябрь 1993 года. Спальный район на выезде из города. Девятиэтажка, подъезд с выбитым стеклом. На лестничной клетке пахнет мочой, капустой и ещё чем-то кислым — то ли из мусоропровода, то ли из жизни. У лифта табличка «Не работает». Она не работает с прошлого года. Аля шла медленно. Не потому, что боялась — потому что некуда было торопиться. Школа осталась за спиной. Со всеми её коридорами, где шептались за спиной. С раздевалкой, где вчера кто-то бросил её рюкзак в урну. С доской, на которой кто-то написал «Аля — психопатка» — и даже не зачеркнул. Она не плакала уже месяц. Слёзы кончились. Осталась только тягучая, вязкая тяжесть в груди — будто вместо лёгких кто-то залил цемент. На ней была длинная чёрная юбка (не по погоде, но так легче прятать ноги, когда сидишь на корточках за школой) и растянутый свитер, из которого она вылезла на два размера. Волосы — чёрные, ниже лопаток — распущены. Она их не расчёсывала уже три дня. Ранец за спиной. Тяжёлый. В нём — ни одного учебника. Только блокнот с рисунками. Один рисунок Аля особенно любила — бабочка с человеческими зубами. Она нарисовала её на прошлой неделе, на биологии, вместо того чтобы слушать про фотосинтез. Двор встретил её привычным пейзажем: качели без сидений, песочница, в которой местные коты устроили уборную, и старуха у второго подъезда — та самая, которая всегда смотрит так, будто знает всё. — Аленька, — прошамкала старуха. — А мать тебя ищет. Аля не ответила. Прошла мимо, вжав голову в плечи. Дверь в квартиру была не заперта. Это всегда было плохим знаком. Если дверь закрыта — значит, отец ещё на ногах. Если открыта — значит, уже всё. Запах, как всегда, ударил в нос сразу. Перегаром. Жареной картошкой, которая пригорела ещё вчера. Чем-то кислым от немытой посуды. — Явилась, — сказала мать из кухни. Аля скинула ботинки. Ботинки были разношенные, с распоровшимся боком — она подклеила их сама, моментом. Пахло резиной. В прихожей стоял отцовский зонт — старый, с вылезшими спицами. На крючке висела мужская куртка. И больше ничего. — Я тебя спрашиваю, — мать вышла в коридор. Волосы у неё были собраны в хвост, лицо красное — то ли от стирки, то ли от того, что долго плакала. — Где ты была? — В школе, — тихо сказала Аля, глядя в пол. — В школе? — мать усмехнулась. Зло. Коротко. Как собака, которая не лает, а скалится. — Мне звонила классная. У тебя четыре прогула на этой неделе. Четыре, Аля! Аля молчала. — Ты что, вылупилась? — мать повысила голос. — Я с тобой разговариваю! — Мам, я не хочу туда, — выдавила Аля. Голос дрогнул, но она сдержалась. — Они там... они... — Кто — они? — перебила мать. Подошла ближе. От неё пахло дешёвым мылом и усталостью. — Опять эти твои выдумки? Все дети как дети, одна ты — белая ворона! Не хочешь учиться — иди работай! Как отец твой, на завод! Тоже, будет на разлив таскать, как... — Не надо, — попросила Аля. — Что «не надо»? — мать вцепилась ей в плечо. Пальцы у неё были сильные, цепкие — стиральные пальцы. — Ты мне будешь указывать, щенок? Аля не подняла головы. Смотрела на свои пальцы. Ногти короткие. Обкусанные. — Я из-за тебя на второй круг пошла, — шипела мать. — Я из-за тебя ночей не спала. А ты? Ты даже спасибо не сказала. — Спасибо, — механически ответила Аля. И это было ошибкой. Мать замахнулась. Ударила — не сильно, не взрослой силой, но хлёстко. Ладонью по щеке. Голова Али мотнулась в сторону. Волосы взметнулись, как чёрные крылья. — Не дерзи, — сказала мать. Уже спокойно. Даже буднично. Как будто только что выбила ковёр, а не ударила дочь. Аля постояла секунду. Прижала ладонь к щеке — щека горела. Потом разжала пальцы и пошла в свою комнату, не поднимая глаз. Мать не остановила её. Комната Али была маленькой. Семь квадратов. Окно выходит во двор, на те самые качели без сидений. Обои — с медведями, которые улыбаются. Клеили в девяностом, когда ещё была надежда. На стене — несколько вырванных страниц из журнала. Не звёзды. Не парни. Чёрно-белые фотографии волков и старых кладбищ. Аля их вырезала в библиотеке, куда ходила вместо школы. Кровать узкая, панцирная сетка продавлена. Сверху — одеяло, которое помнит её детство: с зайцами, которые держатся за лапки. Она села на кровать. Стянула с плеч ранец. Поставила на пол. Посмотрела на окно. Светало — то есть наоборот, темнело. Серая пелена за стеклом. Никого. Ни звука. Только сосед сверлит — тот же самый, наверное, что и у Аркадия с Варей. Вечный сверлильщик. Аля легла. Не раздеваясь. Подтянула колени к груди. Обхватила их руками. Из коридора доносился голос матери — она с кем-то говорила по телефону. Недовольно. Громко. Потом всхлип — один. Рывком. Потом долгая тишина. Отец в спальне завозился. Кашлянул. То ли проснулся, то ли перевернулся на другой бок. Аля лежала и смотрела в потолок. Там была трещина — длинная, ветвистая, как река на карте. «Если бы я могла провалиться в эту трещину, — подумала она, — то провалилась бы. Даже не моргнула». Где-то на кухне звякнула кружка. Потом ещё одна. Мать с отцом пили чай. Или не чай — Аля не хотела знать. Она закрыла глаза. Но не спала. Просто лежала и ждала. Не утра. Не рассвета. Не чуда. А просто — чего-нибудь. Хоть чего-нибудь, что выдернет её из этой жизни, как зуб. Больно. Но сразу. 2 глава: "Просто выпьем" Бар «У Гриши» располагался в подвале старой хрущёвки. Вывеска — выцветшая, с отвалившейся буквой «У» — теперь читалась как « Гриши», что придавало заведению налет иностранщины. Или идиотизма. Кому как нравилось. Внутри пахло дешёвым пивом, жареными семечками и чем-то сладким — то ли сигаретным дымом с фруктовыми нотками, то ли духами официантки, которые ей подарили на прошлый Новый год. — Я сказал — немного, — повторил Аркадий, когда они спускались по лестнице. — А я и не спорю, — ответила Варя, поправляя воротник куртки. На ней была чёрная косуха, потёртая на локтях; под ней — простая футболка и узкие джинсы. Никаких украшений — пока. — Ты у нас вообще ангел воздержания. Аркадий усмехнулся. Он был в длинном пальто — не по моде, а потому что замёрз. Волосы растрёпаны, очки чуть съехали на нос. В полумраке бара он выглядел то ли студентом, который прогулял пары, то ли художником, который ещё не совершил ничего гениального. — Просто не вижу смысла нажираться, — сказал он, садясь за столик у стены. Варя села напротив. — Толку-то? Утром голова болит, и всё равно скучно. Варя взяла меню — пластиковую карточку, залитую чем-то липким. Не глядя, ткнула пальцем в первое попавшееся. — Мне «Дюшес». Ему — тёмное. Официантка кивнула и ушла. Бар был почти пуст. В углу — два мужика с похмельными лицами. У барной стойки — один, в тёмной куртке, сжимающий кружку, как гранату. На сцене — никого. Динамики шипели старыми песнями. «Ласковый май», кажется. Или что-то похожее. Аркадий смотрел в потолок. Варя — на него. — Что ты там увидел? — спросила она. Небрежно. Но глаза — внимательные. — Где? — У подъезда, когда шли. Тот мужик. Ну, которого били. Аркадий пожал плечами. Так, будто ничего особенного не случилось. — Да ничего. Двое одного. Обычное дело. — Ты остановился. — На секунду. — Ты хотел подойти. Аркадий перевёл взгляд на неё. Варя смотрела в упор. Её глаза в полутьме казались жёлтыми, как у кошки. — Может, и хотел, — сказал он медленно. — А ты потянула. — Потому что не наше дело. — А чьё? Варя не ответила. Взяла со стола салфетку, начала скручивать её в трубочку. — Ты злишься? — спросила она. — Нет. Просто... — Он помолчал. — Почему люди вообще бьют друг друга? Скучно, что ли? — Может, весело, — негромко сказала Варя. Аркадий посмотрел на неё внимательно. Она не улыбалась. Принесли напитки. Варя взяла оранжевую бутылку «Дюшеса» — холодную, с капельками конденсата. Аркадий — бокал тёмного пива, пену слизнул сразу, больно прикусив язык. — За что пьём? — спросил он, поднимая бокал. — За то, чтобы что-то случилось, — сказала Варя. — Хоть что-нибудь. Они чокнулись. Прозвучало глухо. Будто кости ударились о кости. Василич вошёл в бар не один — с собой он принёс запах завода, остывшего металла и табака из дешёвых сигарет, которые он смолил по пути. Он был в телогрейке. Старой, застиранной, но чище, чем обычно — Зинаида Петровна вчера устроила стирку. Усы чуть тронуты сединой. Глаза — усталые, но живые. Слишком живые для человека, который видел сегодня, как снимают повешенного. Он сел за соседний столик. Не специально — просто свободных было мало. Взял меню, надел очки — старые, в проволочной оправе — и начал водить пальцем по строчкам, шевеля губами. Аркадий покосился на него. Варя — на Аркадия. — Чего? — спросил Аркадий. — Ничего, — Варя улыбнулась краешком губ. — Просто интересно. Редко вижу людей, которые в баре читают меню так, будто это диссертация. Василич услышал. Поднял голову. Снял очки — неторопливо, аккуратно, положил на стол. — Диссертацию я в другом месте защищал, — сказал он. Голос — хрипловатый, ленивый. — В вытрезвителе. Третья степень. С отличием. Варя фыркнула. Аркадий не сдержал усмешки. — Можно подсесть? — спросил Василич, уже поднимаясь. — А ты всё равно сядешь, — сказала Варя. — Правда, — согласился Василич и пересел за их столик. Кивнул официантке: — Мне сто грамм, но не технического. И огурца солёного. Если есть. — Есть, — сказала официантка грустно. — Ну и славно. Василич устроился на стуле — тяжело, по-хозяйски. Посмотрел на Аркадия, потом на Варю. На их напитки. На пальцы без колец. На чистые лица. — Вы кто? — спросил он без обиняков. — Люди, — сказал Аркадий. — Это я вижу. Вопрос — зачем? Варя отпила «Дюшес». Посмотрела на Василича поверх бутылки. — А вы зачем? — спросила она. Василич подумал. Честно подумал — секунд пять, не меньше. Почесал усы. — Жена не даёт пить дома, — сказал он. — На работе теперь тоже нельзя. Потому что начальник повесился. Чай, слышали? Скорая приезжала. — Слышали, — сказал Аркадий. — У нас окна во двор. — Ну, — Василич кивнул. — Значит, вы в курсе. А больше мне пить негде. Вот и пришёл сюда. — И часто вы так? — спросила Варя. — В смысле — так? — Ну... подсаживаетесь к незнакомым? Рассказываете про покойников? Василич усмехнулся. Без злобы. Скорее устало. — Раньше нет. А сегодня — да. Видно, верёвку вспомнил. Такие вещи, они меняют человека. На время. Аркадий молчал. Он смотрел на Василича — и впервые за долгое время ему стало не скучно. Захотелось спросить. Захотелось понять. — А что изменилось? — спросил он. — Для вас? Василич взял принесённую стопку. Посмотрел на свет. Понюхал. Выдохнул. — Понимаешь, парень... — он посмотрел на Аркадия поверх стопки. — Вот захочешь ты на работу, а она тебя не пускает. Захочешь домой — там жена. Захочешь выпить — везде запрещено. И ты такой сидишь, думаешь: а зачем я вообще? Для кого? Для чего? — И что? — спросила Варя тихо. Василич выпил. Закусил огурцом. Прожевал, не торопясь. Вытер усы ладонью. — Думал я, — сказал он. — Думал. И понял, что для того, чтобы ответ был. Не зачем. А для того, чтобы ответить кому-то. — Он посмотрел на них обоих. — Вот вы, молодёжь. Вы зачем? Мы молчим. Мы скучаем. Мы смотрим на смерть и ждём. Но мы пока не знаем об этом. Аркадий открыл рот, чтобы ответить — и не сказал ничего. Потому что не знал. А Варя вдруг взяла его за руку под столом. Сжала пальцы. — Мы просто живём, — сказала она. — Пока. Василич посмотрел на их сцепленные руки — и кивнул. — Ну, — сказал он. — Это уже что-то. Он подозвал официантку. — Ещё по одной, — сказал он. — И им тоже. За компанию. — Мы не пьём много, — сказал Аркадий. — А я и не предлагаю много, — ответил Василич. — Я предлагаю — поговорить. Потому что, парень, если не о чем говорить — это хуже, чем если нечего пить. В баре заиграла новая песня. Что-то медленное, тягучее. Аркадий снял очки, протёр стёкла. Варя откинулась на спинку стула. — О чём поговорим? — спросила она. Василич улыбнулся — впервые за вечер, по-настоящему. — Хотя бы о том, — сказал он, — почему вы смотрите на драку и проходите мимо. Аркадий замер. Варя перестала дышать на секунду. А потом — зазвенела посуда, кто-то выругался из угла, и свет на секунду моргнул. И никто из них ещё не знал, что этот разговор станет первым кирпичом в стене, за которой они спрячутся от всего мира. Разговор шёл странно, но легко. Василич рассказывал, как однажды на заводе забыли выключить станок, и он всю ночь простоял в цеху один, потому что охрана спала, а ему было лень идти домой. — Сижу, — говорит, — на ящике. Станок стучит. Темно. А я смотрю на искры и думаю: вот бы сейчас кто-нибудь зашёл. Хоть привидение. Хоть директор. Хоть чёрт с рогами. — И кто зашёл? — спросила Варя, улыбаясь. — Никто, — вздохнул Василич. — Вот и обидно. Аркадий засмеялся. Редко, но искренне. Варя посмотрела на него — и тоже улыбнулась. За столом вдруг стало почти тепло. Как будто они знали друг друга не полчаса, а лет пять. Василич поднял стопку. — Ну, за то, чтобы... Он не договорил. Потому что грохнуло. Выстрел был один. Но его хватило, чтобы разорвать тишину надвое — на «до» и «после». Кто стрелял — никто не понял. У барной стойки кто-то заорал — не от боли, от страха. Официантка упала, закрыв голову руками. Стол зашатался — кто-то вскочил, кто-то замер. А потом... Потом всё поехало. (С этого момента Вы можете включить трек Slayer - Raining Blood — разрывающий уши метал, который поднимает адреналин при чтении) --- Двое у входа схватили друг друга за грудки. Один ударил второго головой в лицо — хрустнуло, брызнуло. Третий влетел в них сбоку, сбил всех троих — покатились по полу, ломая стулья. Кто-то заорал: «ГАСИ ИХ!» Кто-то другой — «МЕНТЫ!», хотя ментов не было. Василич встал первым. Не потому, что хотел — потому что стул под ним перевернулся. Рядом мужик в спортивном костюме замахнулся на него — с бутылкой. Василич даже не подумал. Просто шагнул вперёд, перехватил руку, дёрнул на себя — и мужик улетел носом в соседний стол, оставив на клеёнке алую полосу. — Вот чёрт, — сказал Василич без злости. Даже с интересом. Аркадий не понял, как оказался на ногах. Он просто сидел — и вдруг стоял. В руках не было ничего. Вокруг — люди, которых не было минуту назад. Обычные. Какие-то серые. Пьющие. Злые. Один из них летел прямо на него — лицо перекошено, кулак занесён. Аркадий уклонился. Не думая. Тело сделало само. И когда мужик пролетел мимо, Аркадий вдруг почувствовал — ясно, отчётливо, как вкус крови на губах, — что он может. Может всё. Он схватил мужика за ворот. Развернул к себе. Посмотрел в глаза. Там был страх. Чистый, животный, как у кролика. — Извини, — сказал Аркадий. И ударил. Куда — не знал. Получилось в шею. Сбоку. С хрустом. Мужик дёрнулся, захрипел, осел на пол, поворачивая голову под неестественным углом. Аркадий замер. Посмотрел на свои руки. На тело. И медленно, очень медленно — улыбнулся. — Арк! — услышал он голос Вари. Она стояла в двух метрах. В руках у неё был нож — откуда взяла, непонятно. Со стола? С пола? Из чьей-то ножен? — Ты как? — спросила она. — Хорошо, — сказал он. И понял, что говорит правду. Варя тоже улыбнулась. Не той улыбкой, которой улыбаются в баре. Другой. Глубокой. Как будто она ждала этого мгновения всю жизнь. — Ну, — сказала она. — Тогда не стой. И шагнула вперёд. Дальше всё было как в калейдоскопе. Красное. Белое. Чёрное от пролитого пива. Аркадий не помнил лиц. Только жесты. Удары. Кости под кулаками. Кто-то упал — он ударил ещё раз. И ещё. И ещё, пока не понял, что бить уже не во что. Он стоял над телом, с разбитыми костяшками, с кровью на очках — и ему было весело. Впервые за долгое время — не скучно. Он скинул очки, вытер их о футболку убитого. Надел обратно. Увидел Варю. Она работала ножом. Коротко, экономно, почти профессионально — хотя никогда не училась. Полоснула одного по руке — тот заорал, отшатнулся. Второго — в бок. Третьего — по лицу, открывая красную маску. Она дышала часто, но не тяжело. Глаза горели. На губах — всё та же улыбка. — Я поняла, — сказала она, когда Аркадий подошёл. — Я поняла, почему люди это делают. — Почему? — спросил он. — Потому что это не больно. Это приятно. Василич убил двоих. Он не хвастался этим. Не гордился. Просто сделал — и всё. Первого — тем мужиком в спортивном костюме: просто ударил головой об угол стойки, и всё. Второй сам налетел — Василич отшатнулся, мужик влетел в чей-то кулак, упал, и больше не встал. — Я не считаю, — сказал он, когда Аркадий оказался рядом. — Двое или трое — какая разница. — Ты раньше убивал? — спросил Аркадий. Василич посмотрел на него. Долго. Тяжело. — В сорок пятом, — сказал он. — На войне. Думал, забыл. А оно, видишь, не забывается. Тело помнит. Он вытер руки о штаны. Потом о чью-то куртку, брошенную на полу. — Нам лучше уйти, — сказал он. — Сейчас ментам вызовут. Или ещё кому. Они вышли не через дверь — через чёрный ход. Аркадий вышиб заколоченный выход плечом. Варя — первой нырнула в темноту. Василич — за ней. Аркадий — последним, но когда уже в проходе, обернулся. В баре было тихо. Не мёртво — шевелились, стонали. Но большая часть лежала. Кровь на стенах. Разбитые стулья. Пиво течёт по полу, смешиваясь с красным. Аркадий посмотрел на свои руки. Кровь. Чужая. Своя — сбитые костяшки. На его лице не было ужаса. Не было раскаяния. Было что-то другое. Жажда. Он улыбнулся в темноту, развернулся и вышел во двор. Ночь обожгла их холодом. Трое стояли у стены бара, тяжело дыша. Пар изо рта. Свет фонаря выхватывал их перепачканные лица, разбитые руки, чужую кровь на одежде. Варя смеялась. Тихо, придушенно — но смеялась. — Боже, — сказала она. — Боже, это было... — Охуенно, — закончил Аркадий. Он снял очки и протёр их в который раз. Стекла всё равно были в пятнах. Василич молчал. Достал пачку «Примы», вытряхнул последнюю сигарету. Прикурил дрожащими пальцами. Глубоко затянулся. — Вы чокнутые, — сказал он без осуждения. — Оба. — А ты? — спросила Варя, поворачиваясь к нему. Её рыжие волосы слиплись от пота. Глаза блестели. Василич помолчал. Выдохнул дым. — Я — старый, — сказал он. — Но не дурак. И я знаю: то, что мы сейчас сделали... оно не пройдёт просто так. Не для нас. — А что будет? — спросил Аркадий. Василич посмотрел на него. На Варю. На свои руки — в крови, чужой, заводской, какой-то ещё. — Мы встретимся завтра, — сказал он. — Здесь же. Во сколько бар открывается? — С двенадцати, — сказала Варя. — Вот в двенадцать и встретимся. Он кинул сигарету в лужу. Та зашипела и погасла. — А теперь — расходимся. Быстро. По одному. И молчите. Никому. Даже друг другу — только когда рядом. Аркадий кивнул. Варя взяла его за руку. Сжала. Крепко. — Я люблю тебя, — сказала она тихо. — Я знаю, — ответил он. Они развернулись и пошли в темноту — трое хищников, которые только что поняли, что клетка открыта. 3 глава: Девочка в платье Аля проснулась от того, что кто-то сверлил стену. Сосед. Тот самый. Вечный. Казалось, он сверлил всегда — днём, ночью, в выходные. Может, он вообще не человек был, а дух бетонных панелей, наказанный за грехи молодости вечно делать дырки в никуда. В комнате было холодно. Батарея еле тёплая — в девяностые топили по настроению, а сегодня настроения ни у кого не было. Аля села на кровати. Посмотрела на окно. За ним — серое небо, такое же серое, как её настроение. Как её жизнь. Как её будущее, которого она пока не придумала. Из коридора — тишина. Родители спали. Отец, скорее всего, в той же позе, в какой его оставили вчера: на боку, с открытым ртом, выпуская перегаром наружу все свои несбывшиеся надежды. Мать — на диване в зале, потому что с отцом она спать перестала уже давно. Спать — в смысле находиться в одной кровати. Для остального у неё не было ни сил, ни желания, ни мужа, которого можно было бы хотеть. Аля оделась молча. Чёрная юбка. Чёрный свитер. Чёрные колготки — на одной стрелка, но до школы хватит. Волосы сегодня расчесала — потому что вчера не расчёсывала, и они сбились в колтун, который пришлось распутывать полчаса. Она не завтракала. Не потому, что не хотела. Просто на кухне не было ничего, кроме вчерашней картошки, которая уже пахла не картошкой, а чем-то кислым и безнадёжным. Зубы почистила пальцем с пастой — щётка куда-то делась, новая не покупалась уже месяц. В прихожей обулась. Ботинки. Те самые, с распоровшимся боком. Вчера она подклеила их снова — моментом. Держаться будет день. Может, два. И вышла. Дверь за ней не щёлкнула. Она вообще не закрылась до конца — замок сломался ещё в прошлом году. Аля не стала возвращаться. Пусть. Всё равно брать нечего. В школу она опоздала на первый урок. Классная — Нина Петровна, женщина с лицом, которое никогда не улыбалось — встретила её в коридоре. — Опять, — сказала Нина Петровна. Не вопрос — констатация. — Опять ты, Аля, показываешь всем пример безответственности. — Извините, — сказала Аля. — Извинения не помогут тебе на экзаменах. Ты вообще собираешься заканчивать девятый? — Наверное, — сказала Аля. Нина Петровна вздохнула — тяжело, с таким звуком, будто у неё внутри перекладывали мебель. — Иди. Только тихо. У нас контрольная. --- В классе на неё никто не посмотрел. Потому что на неё вообще никто не смотрел. Даже те, кто травил. Им надоело. Аля была слишком тихой. Слишком незаметной. Она не плакала, не жаловалась, не бегала к директору. Она просто... была. Как стул. Как парта. Как пятно на стене. Она села на своё место — последняя парта у окна. Достала тетрадь. На первой странице был рисунок — волк, разрывающий оленя. Она нарисовала его на прошлой неделе, когда не могла слушать про теорему Пифагора. Сегодня она тоже не слушала. Она смотрела в окно. И думала. --- После второго урока она пошла в туалет. Не потому, что надо было — потому что там можно было побыть одной. Села на подоконник. Достала из рюкзака блокнот. На чистой странице написала: «План» 1. Закончить 9 классов. 2. Уйти из дома. 3. Найти работу. 4. Поступить в колледж (куда?). 5. Никогда не возвращаться. Она посмотрела на список. Пункт 3 был самым важным. И самым нереальным. Шестнадцать лет. Без опыта. Без связей. Без документов, которые кто-то захочет смотреть. Ей нужны были деньги. Много. И быстро. Аля закрыла блокнот. Посмотрела на себя в мутное зеркало над раковиной. Бледная. Чёрные круги под глазами. Волосы — патлы. «Ты никому не нужна, — сказала она своему отражению. — То есть нужна. Но не как человек». И тут она вспомнила. Вчера. По дороге домой. Она проходила мимо клуба. «Астория». Вывеска с неоном, который днём не горел. И объявление на двери: «Требуются танцовщицы. З/п высокая. Опыт не требуется». Аля тогда прошла мимо. Подумала: «Это не для меня». А теперь подумала: «А для кого?» После школы она не пошла домой. Она пошла в фотоателье. То самое, в подвале, где делали документы на заказ. Пахло химикатами и старыми обоями. За стойкой сидел мужик с родимым пятном на щеке — Геннадий, или дядя Гена, как он просил себя называть. — Мне нужен паспорт, — сказала Аля. — Что бы я была старше. Дядя Гена поднял голову. Посмотрел на неё. На форму. На лицо, которое не вязалось с её возрастом — слишком взрослые глаза. — Тебе сколько? — спросил он. — Восемнадцать, — сказала Аля. — Не ври. — А вам какая разница? — спросила она. Голос не дрогнул. Дядя Гена усмехнулся. Полез в ящик стола. — Тысяча, — сказал он. — И фотографии. И молчок. Аля вытащила из кармана все свои сбережения. Три тысячи. Копила полгода — на мороженое, на тетради, на то, чтобы купить новые колготки, когда старые порвались. Она отсчитала тысячу. Протянула. — И ещё, — сказала она. — Мне нужно свидетельство. Что я окончила школу. Девять классов. Дядя Гена посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Девочка, — сказал он. — Ты знаешь, куда ты лезешь? — В стриптиз, — спокойно ответила Аля. — Я знаю. — И тебя это не пугает? Аля подумала. Вспомнила отца, который валялся на кровати. Мать, которая бил. Школу, где её не было. Парня с ножом в плече, которого она не спасла. — Нет, — сказала она. — Не пугает. Дядя Гена ещё секунду смотрел на неё. Потом покачал головой, вздохнул и начал печатать. Аля сидела на стуле, сжимая в кармане оставшиеся две тысячи, и смотрела, как рождается её новая жизнь. Шестнадцать лет. Длинные чёрные волосы. И разрешение на вход во взрослый мир, где её могли не просто раздеть, но и сломать. Но Аля была уже сломана. Осталось только научиться танцевать. Варя встала. Прошлась по бару — между перевёрнутыми столами, мимо того пятна на полу. Обернулась. — Люди — это твари, — сказала она спокойно, как учительница на уроке. — Я давно это поняла. Ещё в школе. Они бьют тех, кто слабее. Смеются над теми, кто другой. Они продают, предают, насилуют. Они... — она замялась на секунду. — Они не заслуживают земли, на которой стоят. — А мы заслуживаем? — спросил Василич. — А мы не люди, — повторила Варя его же слова. — Ты сам сказал. Василич усмехнулся в усы. — Ловко ты меня на слове поймала. — Я не ловлю, — сказала Варя. — Я просто согласна. Она вернулась к столу. Села не на свой стул, а рядом с Аркадием. Положила голову ему на плечо. — Я не хочу больше скучать, — сказала она тихо. — Я не хочу сидеть дома и смотреть, как за окном режут кого-то, и думать: "А почему не я?". — Потому что ты умнее, — сказал Аркадий. — Потому что ты не попадаешься. — А если хочу попасться? — спросила Варя. — Если хочу, чтобы кто-то знал, что это я? Что я не белая и пушистая, а... — Зверь, — закончил Василич. — Да, — сказала Варя. — Зверь. Тишина. Было слышно, как за стеной — или сверху — кто-то ходит. Шаркающие шаги. Старая женщина, наверное. Или дворник. Или кто-то, кто ещё не знает, что в этом баре сегодня собрались трое, которые решили, что мир нужно чистить. — Оружие, — сказал Василич. — Нам нужно оружие. Аркадий поднял голову. — У меня есть нож, — сказала Варя. — Вчера взяла. В баре. — Нож — хорошо, — кивнул Василич. — Но для серьёзного дела... ножа мало. — Какое серьёзное дело? — спросил Аркадий. Василич посмотрел на него. Всегда казалось, что у Василича глаза усталые, сонные. Но сейчас в них появилось что-то другое. Что-то холодное и острое, как лезвие. — Ты сам сказал, — ответил Василич. — Мы не остановимся. Значит, нам нужно то, чем мы будем... работать. — Ты говоришь как мясник, — сказала Варя. — А кто мы, если не мясники? — спросил Василич. — Только мясники забивают скот. А мы будем забивать... тех, кто хуже скота. Аркадий медленно улыбнулся. Не той улыбкой, которой улыбаются нормальные люди. Другой. Той, от которой становится холодно. — У меня есть знакомый, — сказал он. — Торгует чем придётся. Может, и стволами. — Стволы — это громко, — сказал Василич. — Иногда нужно громко, — сказал Аркадий. — Иногда нужно, чтобы все слышали. — Он посмотрел на Варю. — Ты как? Варя уткнулась носом в его плечо. Вдохнула запах — он всё ещё пах кровью. Вчерашней. Своей? Чужой? Неважно. — Я как ты, — сказала она. — Всегда. Василич посмотрел на часы. Старые, механические, с треснувшим стеклом. — Значит, так, — сказал он. — Ты, Арк, узнаёшь у знакомого про стволы. Я ищу информацию — кто, где, когда. Кого мы будем... чистить. — Он запнулся на слове «чистить». Но не поправил себя. — А ты, Варя... — Что я? — Ты будешь нашей... — он подбирал слово. — Красотой. Приманкой. Потому что в мужики идут на рыженьких как мухи на мёд. Варя усмехнулась. Скинула голову с плеча Аркадия. — Хорошо, — сказала она. — Я согласна. — Тогда по рукам, — сказал Василич. Они ударили. Три ладони. Хлопок. Как выстрел. Аркадий вдруг засмеялся — громко, неестественно, как будто внутри него что-то треснуло. Или наоборот — склеилось. — Что смешного? — спросил Василич. — Всё, — сказал Аркадий, не переставая улыбаться. — То, что мы вчера не были знакомы. А сегодня — банда. — Не банда, — поправила Варя. — Семья. Василич поднял флягу — пустую. — Хорошо, — сказал он. — За семью. Стукнули пустой флягой о стол. Потом встали. И вышли из бара, оставив в нём запах крови, страха и принятого решения. Дверь за ними не закрылась. Как и их будущее. Клуб назывался «Фантазия». Вывеска горела розовым неоном — даже днём. Внутри пахло дешёвым освежителем воздуха, перебивающим запах старого ковролина, и чем-то сладким — то ли сиропом для коктейлей, то ли духами, которыми девушки пытались заглушить свои настоящие запахи: усталость, табак, страх. Администраторша, тётка лет сорока с лицом, которое видело всё, звали её Ирина. Она окинула Алю взглядом — долгим, профессиональным. Как мясорубка, которая прикидывает, сколько фарша выйдет. — Волосы распусти, — сказала Ирина. — У тебя главное — волосы. Жопой трясти каждая дура умеет. А распущенные чёрные — это стиль. Дорогой. Аля распустила. Ирина обошла её вокруг, поцокала языком. — Худая. Грудь маленькая. Но молодость — это продаётся. Паспорт давай. Аля протянула подделку. Ирина даже не вглядывалась — мазнула взглядом и бросила на стол. — Восемнадцать. Ну, бывает. Только не бухай, не нюхай и не влюбляйся. И мужикам не давай — как минимум первый месяц. Пусть думают, что дорогая. Поняла? — Поняла, — сказала Аля. — Раздевайся. — Что? Прямо здесь? — Не бойся, я лесбиянкой не страдаю. И клиентов нет. Надо посмотреть, что ты есть на самом деле. Без одежды. Аля разделась. Не стесняясь. Потому что стесняться было некого. И нечего. Она стояла перед чужой тёткой, голая, в туфлях на платформе, которые ей выдали из общей коробки (размер не подошёл, но других не было), и смотрела в стену. «Волосы, — думала она. — Главное — волосы». Ирина одобрительно кивнула. — Ноги длинные. Талия тонкая. Шрамов нет. Подойдёшь. — Она бросила Але халат. — Выход сегодня в девять. Будешь подавать напитки первые три дня. Смотреть. Потом на шест выйдешь. — Почему не сразу? — спросила Аля. Ирина внимательно посмотрела на неё. — Потому что я должна знать, что ты не обоссышься на сцене. И не побежишь в туалет реветь. А ты побежишь, девочка. Каждая бежит. Вопрос — вернёшься ли. — Я вернусь, — сказала Аля. Ирина усмехнулась. Достала сигарету, прикурила. — Посмотрим. В девять вечера «Фантазия» ожила. Музыка — тяжёлая, басовая, с ритмом, который въедается в грудную клетку. Свет — красный, синий, жёлтый. Лица — мужские, потные, с горящими глазами. Девушки в бикини и в туфлях на платформе ходили между столиками, улыбались, наклонялись, шептали. Аля подавала напитки. Она делала это молча. Не улыбалась. Не смотрела в глаза. Просто ставила перед клиентом заказанное и уходила. — Че такая кислая? — спросил один. Лысый, в кожаном пиджаке — «крутой» девяностых. Аля не ответила. — Слышь, я с тобой разговариваю. — Я работаю, — сказала Аля. — Иди сюда. Посиди. Я заплачу. — Я не сажусь, — сказала Аля. Лысый скривился, но влезать в конфликт не стал. Отстал. Ирина, наблюдавшая со стороны, кивнула Але. Одобрительно. Первый час прошёл нормально. Второй — тоже. А потом за одним из столиков кто-то позвал её. Ей показалось — ничего особенного. Мужик как мужик. Лет сорока. С перстнем на пальце. С запахом — не перегара, нет. Чего-то другого. Тяжёлого. Туалетной воды, которая пытается быть дорогой, но не может. — Малыш, — сказал он. — У тебя волосы красивые. — Спасибо, — сказала Аля. — Иди сюда. Там, — он кивнул в сторону коридора, — есть комната. Поговорим. — Я не хожу в комнаты, — сказала Аля. — А я и не спрашиваю. Ирина, — позвал он. — Это твоя? Ирина посмотрела. У неё изменилось лицо. Погасло. Стало тем, чем оно было на самом деле — маской, за которой ничего нет. — Аля, — сказала Ирина. — Сходи с человеком. Он заплатил. — Но я... — Сходи, Аля. Я сказала. Аля посмотрела на Ирину. Потом на мужика. Потом на дверь в конце коридора — чёрную, без таблички, светящуюся красной лампочкой сверху. И пошла. «Волосы, — думала она. — Главное — волосы». Она не знала, сколько это длилось. Пять минут? Десять? Полчаса? Она потеряла счёт времени, когда он начал её целовать — мерзко, слюняво, с напором, от которого хотелось вывернуть желудок наизнанку. Аля не кричала. Не плакала. Она лежала и смотрела в потолок. Там была трещина — точь-в-точь как дома. «Трещина, — подумала она. — Если бы я могла провалиться...» Он кончил быстро. Встал. Застегнул штаны. Бросил на стол пару купюр — не глядя, как чаевые официанту. — Ты ничего, — сказал он. — Приду ещё. И вышел. Аля осталась одна. Она не шевелилась несколько минут. Потом села. Посмотрела на свои руки. Дрожали. — Соберись, — сказала она вслух. Голос прозвучал чужой. — Соберись, тварь. Она поправила блузку. Застегнула молнию. Протёрла глаза — сухие. Не плакала. Не могла. Туфли. Волосы. Улыбка. Не улыбайся, Аля. Не надо улыбаться. Просто иди. Она вышла из комнаты. Коридор был пуст. Музыка гремела из зала — весёлая, ритмичная. Кто-то смеялся. Кто-то пил. Кто-то жил. Ирина ждала её у входа в служебку. — Всё? — спросила она. — Всё, — сказала Аля. — Больно было? Аля посмотрела на неё. — А вы спрашиваете, потому что вам не всё равно? — спросила она. Ирина усмехнулась. Без зла. Скорее устало. — Нет, — честно сказала она. — Я спрашиваю, потому что завтра надо выходить. Если больно — могу дать обезбол. Если нет — работай дальше. — Вы мне дадите обезбол? — Таблетку. Хватит. Аля взяла. Проглотила без воды. Горло свело. — Ты красивая, — сказала Ирина. — Но у тебя глаза мёртвые. Это либо отпугнёт клиентов, либо привлечёт тех, кому нравятся трупики. — Мне всё равно, — сказала Аля. Она пошла в раздевалку. Сняла туфли, блузку, юбку. Одела своё — чёрное, старое, домашнее. В зеркале отражалась девочка с распущенными волосами. «Ты больше не девочка, — подумала Аля. — Ты уже женщина. Поздравляю». Никто не поздравил. Она вышла из клуба в холодную ночь. На улице моросило. Холодно. Темно. Горел один фонарь — и тот мигал, как будто ему тоже было всё равно. Аля шла домой. Не плача. Не думая. Просто ставя одну ногу перед другой. Дома родители спали. Она прошла в свою комнату. Легла на кровать, не раздеваясь. Свернулась калачиком. Уткнулась носом в колени. «Волосы, — подумала она перед тем, как провалиться в сон без сновидений. — Главное — волосы...» Главное — выбраться отсюда живой. Но жила ли она уже? Она не знала. 4 глава: Рыцари не видят плач принцессы Квартира Аркадия и Вари. Тот же продавленный диван. Та же лампа с жёлтым абажуром. Но воздух стал другим — плотным, как перед грозой. На столе лежало оружие. Два пистолета — ТТ, старые, но чистые. Один нож — финка в кожаном чехле. И самодельный кастет — тяжёлый, свинцовый, обмотанный изолентой, чтобы не скользил в руке. — Откуда? — спросил Василич, кивая на арсенал. — Знакомый, — сказал Аркадий. — Дорого, но надёжно. Сказал, стволы чистые. Не светились. — А если нагадить? — спросил Василич. — Нагадим — сами разберёмся. Варя молчала. Она сидела на диване и крутила в руках финку. Вынимала из ножен, вставляла обратно. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Ритмично, как метроном. — Ты спокойна? — спросил Василич. — Да, — сказала Варя. — Я всегда спокойна. Перед бурей. Аркадий взял один пистолет. Взвесил на ладони. Холодный металл. Запах масла и ещё чего-то химического — смазка, наверное. — В баре, — сказал он. — Сегодня. Тот, что на Ленинской. Там много народу по вечерам. Шумно. Никто не услышит. — План? — спросил Василич. — Варя заходит первая. Отвлекает охрану. Разговор ни о чём. Улыбается. Спрашивает, где туалет. Где можно раздеться. Она умеет. Варя улыбнулась — той улыбкой, которая не касалась глаз. — Умею, — сказала она. — Вторым захожу я. Василич — через чёрный ход. Когда охрана отвлечена — мы внутри. Дальше — никакого плана. Просто работаем. — Просто работаем, — повторил Василич. Он взял кастет, надел на руку. Сжал. Разжал. — Давно я не работал. — Ты на войне работал, — сказал Аркадий. — А это будет... другая война. Варя встала. Поправила юбку — короткую, чёрную. Волосы — рыжие, отросшие чуть ниже ушей. Губы накрасила ярко-красным. — Ну как я? — спросила она. — Смертельно, — сказал Аркадий. Она усмехнулась. — Это комплимент? — Это факт. Василич посмотрел на них обоих. На её яркие губы и его холодные глаза. На пистолеты, ножи, кастет. — Вы чокнутые, — сказал он, как уже говорил раньше. — Но, видно, и я такой же. Они вышли. Бар «У Петровича» — грязное место на Ленинской. Внутри — дым, дешёвое пиво, мужики с красными лицами и девушки в коротких платьях, которые смотрят сквозь клиентов, потому что смотреть в глаза страшно. Варя вошла под руку с невидимым спутником. Она шла медленно, покачивая бёдрами, как учили — не Ирина, не опыт, а какое-то древнее, звериное знание, которое проснулось в ней после той ночи в баре. Охранник — здоровый, с бычьей шеей и татуировкой на пальцах — посмотрел на неё. — Привет, — сказала Варя. Голос — низкий, чуть хриплый. — Я к вам в первый раз. Говорят, у вас весело. — Весело, — сказал охранник. Его глаза скользнули по её ногам. По юбке. По губам. — А где тут туалет? — спросила Варя. Она наклонилась чуть вперёд, положила руку ему на плечо. Просто. Нежно. Как будто они знакомы сто лет. — Там, — он кивнул в конец коридора. — Но девушкам лучше с проводником. Тёмно. — А вы проводите? — спросила Варя, глядя ему прямо в глаза. Он провёл. Она взяла его под руку. Пальцы холодные. Он даже не заметил, как она расстегнула кобуру — ловко, привычно, как будто делала это всю жизнь. — Стойте здесь, — сказала она у дверей туалета. — Я быстро. Охранник кивнул. Варя зашла в туалет, вынула из-под юбки пистолет — маленький, ТТ не помещался, она взяла другой, поменьше. Проверила магазин. Щёлк. Улыбнулась своему отражению в мутном зеркале. "Начинается, — подумала она. — Наконец-то". (Здесь лучше слушать Dragula - Rob Zombie) Аркадий вошел через главный вход через три минуты. Охранник стоял у туалета, ждал. Не заметил. Аркадий подошёл сзади. Без звука. Удар кастетом в основание черепа — глухой, мокрый звук, как будто кто-то разбил арбуз. Охранник осел на пол, не дыша. — Чисто, — сказал Аркадий себе под нос. Василич зашёл с чёрного хода. Дверь поддалась с третьего удара плечом. Он оказался на кухне. Повар — молодой парень в засаленном фартуке — открыл рот, чтобы закричать. Василич не дал. Кастет в висок. Парень упал лицом в кастрюлю с супом. Кровь смешалась с бульоном. Теперь все трое были внутри. Варя вышла из туалета. В руке — пистолет. — Пора, — сказала она. И они пошли в зал. --- То, что произошло дальше, нельзя было назвать дракой. Или самообороной. Или даже бойней. Это было искусство. Варя двигалась как кошка. Плавно, бесшумно, смертельно. Два выстрела — и двое мужиков у стойки упали, даже не поняв, что произошло. Третий рванул к ней, она ушла в сторону — легко, как в танце — и всадила ему нож в бок, под рёбра. Четыре раза. Быстро. Как учили? Её никто не учил. Тело знало само. Аркадий превратился в другого человека. Адреналин смыл всё — остатки скуки, остатки человечности. Он не стрелял — он бил. Кастетом. Ногами. Головой. Кого-то схватил за волосы и ударил лицом о стойку раз, другой, третий — пока лицо не перестало быть лицом. Кто-то побежал — он догнал, повалил, наступил на спину и ударил в затылок. Ещё раз. Ещё. — Стой, — услышал он голос Василича. — Не хочу, — сказал Аркадий. Он улыбался. Широко. Безумно. — Тебя сейчас стошнит, — сказал Василич. — Не стошнит. Я хочу ещё. — Успеешь. Сначала закончим здесь. --- В углу зала остался официант. Молодой парень, лет двадцати, в белой рубашке, уже не белой. Он стоял, прижавшись к стене, и смотрел на них широко открытыми глазами. Губы шевелились — он молился. Или просто повторял: "Не надо, не надо, не надо". Варя подошла к нему. Встала вплотную. Посмотрела в глаза. — Ты хороший? — спросила она. — Я... я ничего... я просто работал... — Все вы просто работали, — сказала Варя. Она повернулась к Аркадию. — Твой. Аркадий подошёл. Официант упал на колени. — Пожалуйста, — сказал он. — У меня мама. Сестра. Я... — У всех есть мама, — сказал Аркадий. Он смотрел на парня сверху вниз. Его очки запотели от пота и крови. — У всех есть сёстры. И всех жалко. Но кого-то жалко больше, кого-то — меньше. Он поднял ногу. Поставил ботинок на голову официанта. — Скажи что-нибудь напоследок, — сказал он. — Не надо... Аркадий надавил. Потом — сильнее. Потом — всей тяжестью. Хруст был слышен даже сквозь музыку, которая всё ещё играла из динамиков. Что-то весёлое, танцевальное. Диско. Официант затик. Аркадий убрал ногу. Посмотрел на подошву. Кровь. Серое. Не хотел смотреть, что именно. — Чисто, — сказал он. Василич свистнул — коротко, резко. — Выходим. Быстро. Они вышли через чёрный ход — там, где Василич убил повара. Кровь на полу уже застывала, липкая, как патока. На улице — холодная ночь. Фонари горят. Где-то лает собака. Вдалеке — сирена. Не сюда, в другую сторону. — Быстрее, — сказал Василич. — Машина за углом. Машина — старая «шестёрка», крашеная, с битым крылом — стояла в арке. Аркадий сел за руль. Варя — рядом. Василич — сзади. Двигатель завёлся с полоборота. Аркадий выжал газ, и они влетели в ночь, оставляя за собой пустой бар, трупы и запах крови, который будет выветриваться до утра. Никто не говорил несколько минут. Потом Варя засмеялась. Тихо сначала, потом громче. Истерично? Нет. Скорее — счастливо. — Ты как? — спросил Аркадий, не отрывая глаз от дороги. — Я живая, — сказала Варя. — Впервые за долгое время — живая. Василич на заднем сиденье достал флягу. Отхлебнул. Протянул вперёд. — За первую охоту, — сказал он. Аркадий взял флягу, не глядя отпил. Передал Варе. — За первую, — сказала она. — Но не последнюю. Они ехали в темноте, три хищника, которые только что попробовали кровь на вкус. И она им понравилась. Дверь в квартиру была открыта. Аля вошла в прихожую, не включая свет. Боялась разбудить родителей? Нет. Их невозможно было разбудить — отец храпел так, что дребезжали стёкла в кухонном шкафу, мать спала с открытыми глазами — старческая бессонница, смешанная с усталостью. Но сегодня мать не спала. Она сидела на кухне. В темноте. Только огонёк сигареты — вторая за ночь, третья? Аля не знала. — Заходи, — сказала мать. Голос — спокойный, тягучий. Очень опасный. Аля зашла. Остановилась в дверях. Свет из окна — тусклый, фонарный — падал на лицо матери. Она была в старом халате, волосы спутаны, глаза красные. Не от плача — от бессонницы. — Где ты была? — спросила мать. — На работе, — сказала Аля. — На работе? — мать усмехнулась. — С каких пор у тебя есть работа, Аля? Ты школу прогуливаешь, а тут вдруг работа. — Я нашла. Сегодня первый день. — И где ты работаешь? Аля молчала. Мать встала. Подошла ближе. Вдохнула — громко, демонстративно, носом, как собака, которая берёт след. — Чем от тебя пахнет? — спросила она. — Ничем. — Ничем, — повторила мать. — Водкой. Табаком. И ещё... — она поморщилась, как будто пыталась распознать. — Мужчиной. Чужим мужчиной. С потом и... Она не договорила. Или не захотела. Аля стояла не двигаясь. Смотрела в пол. — Ты шлюхой пошла? — спросила мать. — Нет, — сказала Аля. Голос не дрогнул. — А кто тогда? Кто, я спрашиваю? — мать схватила её за подбородок, заставила смотреть в глаза. — В клубе? В том, где голые танцуют? — Я подавала напитки, — сказала Аля. — Только напитки. — Подавала напитки, — мать отпустила её, отшатнулась. — Подавала напитки, а пахнет от тебя, как из притона. Ты думаешь, я дура? Я всё знаю. Всё! Она замахнулась. Аля не закрылась. Удар пришёлся в скулу — хлёстко, не сильно, но обидно. Не больно — больно было внутри. Там, где не видно. — Ты позоришь семью, — мать продолжала, пока Аля стояла, опустив голову. — Ты позоришь меня. Что люди скажут? Что дочь алкоголика и идиотки торгует телом? — А что люди скажут? — тихо спросила Аля. — Не смей! — мать ударила её ещё раз. Теперь по плечу. Потом в грудь. Потом куда-то ещё, уже не разбирая. Аля сделала шаг назад. — Не смей мне перечить! — Я не перечу, — сказала Аля. — Иди в свою комнату. Сиди. Не выходи. — Я хочу есть. — Потерпишь, — сказала мать. — Потерпишь, тварь неблагодарная. Аля пошла в свою комнату. Мать заперла дверь снаружи. Щёлкнул замок — тот самый, который Аля не стала запирать утром. Теперь закрыли её. Снаружи. У неё не было ключа. Аля села на кровать. Комната была такой же, как утром. Обои с медведями. Окно во двор. Рисунки на стенах — бабочки с зубами, волки, раздирающие оленей. Она посмотрела на окно. Второй этаж. Если упасть — не убьёшься. Только ноги переломаешь. Или позвоночник. И тогда придётся жить дальше — в инвалидной коляске, с матерью, которая будет за ней ухаживать и каждый день напоминать, какая она никчёмная. Нет. Не окно. Она легла на кровать. Свернулась калачиком. Обхватила колени руками. Плакать не хотелось. Не сразу. Сначала пришла пустота. Та самая — знакомая, почти дружелюбная. Она обняла Алю, как одеяло, затянула в свою серую вату. «Ты никому не нужна, — сказала пустота. — Ты никогда не будешь нужна. Ты — ошибка. Лишняя. Ты только мешаешь дышать». — Знаю, — прошептала Аля. Потом пришли слёзы. Не те, которые текут ручьём, с громкими всхлипами. Другие. Тихие. Они вытекали сами — по одной, по две, по три, как будто кто-то открыл кран, а потом закрутил обратно, но не до конца. Она плакала в подушку. Без звука. Плечи дрожали. Она ненавидела всех. Отца, который лежал на кровати и не знал, что его дочь сегодня отдали чужому мужику за деньги. Мать, которая била и запирала, а не обнимала. Школу, где её не видели. Клуб, куда она пошла, потому что некуда было больше идти. Того мужика с перстнем. Ирину. И себя. Себя больше всех. «Пусть все исчезнут, — подумала Аля сквозь слёзы. — Все. Люди. Все эти твари, которые делают больно. Которые смотрят сквозь тебя. Которые берут, потому что могут». Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони. «Или пусть исчезну я». Она села на кровати. Вытерла лицо ладонями — мокрыми, солёными. Встала. Она обвела комнату взглядом. Что здесь можно использовать? Шкаф. Дверца открыта, внутри — вещи. Материны старые платья, отцовские рубашки. Ничего прочного. Пояс от халата? Тонкий, порвётся. Электрический провод? Но розетка далеко, а выдёргивать — шумно, мать услышит. Она подошла к окну. Штора — старая, ситцевая. Дёрнула — оторвалась. Не выдержит. Она лёгкая, но штора тоньше, чем кажется. Опустилась на колени. Заглянула под кровать. Пыль. Старые тетради. Коробка из-под обуви. Внутри — ничего. Аля села на пол. Прислонилась спиной к кровати. «Даже повеситься не на чем, — подумала она. — Вот как ты ничтожна. Даже смерти не заслуживаешь». Она закрыла лицо руками. Зарыдала. Не тихо — в голос. Громко. Так, как давно не плакала. С мокрыми соплями, с кашлем, с тем отвратительным звуком, который издают только дети, у которых отняли всё. Мать не пришла. Отец не проснулся. Никто не пришёл. Аля плакала, пока не кончились слёзы. Пока организм не сказал: «Хватит. Умирать — так с сухими глазами». Она легла на пол. Прямо так, в старой юбке, в кофте, в которой была в клубе. Свернулась калачиком. Холодный пол холодил щёки. — Завтра, — сказала она вслух. Голос сел, охрип. — Завтра я что-нибудь придумаю. Она не знала, что именно. Но знала одно: если мир такой, какой он есть — его нужно менять. Или себя. Или всех сразу. Аля закрыла глаза. И уснула — на холодном полу, под дверью, которую заперла родная мать. 5 глава: Кровь, танцы, принятие дворняжки Аля проснулась на полу. Спина затекла. Щека — холодная, прилипла к линолеуму. Она села, потёрла лицо ладонями. Глаза опухли от слёз. Во рту — горечь. В голове — пустота. Она поднялась. Комната — та же. Медведи на обоях. Окно во двор. Трещина на потолке. За дверью — тишина. Мать, наверное, уснула. Или делает вид, что спит. Или ушла. Аля подошла к окну. Первый этаж. Она жила на первом этаже с рождения. В детстве это было унижением — все во дворе ходили выше, а она как в подвале. Но сегодня первый этаж стал её спасением. Она открыла форточку. Потом — створку. Старая, рассохшаяся — заскрипела, но поддалась. Тёплый воздух пахнул в лицо. Вечер. Уже вечер? Она проспала весь день. Аля посмотрела на подоконник. Высоко. Но если повиснуть на руках — до земли меньше метра. Не убьёшься. Она надела куртку. Сунула в карман блокнот и ручку. Деньги — те самые, что остались от вчерашнего. Две тысячи. И купюры, которые бросил тот мужик — она не считала, но на глаз — ещё тысяча. Всё. Больше ей ничего не принадлежало. Она перелезла через подоконник. Повисла на руках — секунда, другая. Пальцы ослабли, и она упала в куст. Ветки хлестнули по лицу, но Аля не вскрикнула. Только вытерла щеку. И пошла. Не оглядываясь. Мать пришла через час. В руках — тарелка с гречкой. Котлета. Кусок хлеба. Она даже поставила кружку с чаем — первый раз за месяц, когда она не кричала, не требовала, а просто пришла. — Аля, — позвала она тихо. — Открой. Тишина. — Аля, я... — мать запнулась. Тяжело вздохнула. — Я погорячилась. Ты выходи. Поешь. Молчание. Она поставила тарелку на пол, достала ключ. Открыла дверь. Кровать была пуста. Окно — открыто. Шторы колыхались на ветру. Мать подошла к окну. Высунулась наружу. Увидела примятую траву под окном. И пустоту. Она постояла так несколько секунд. Потом медленно закрыла окно. Вернулась в коридор. Подняла тарелку с пола. Понесла обратно на кухню. Гречка остыла. А мать стояла у раковины, смотрела в стену, и не плакала. Потому что плакать было уже некого. Клуб «Фантазия» вечером выглядел почти красиво. Неон горел в полную силу — розовый, синий, жёлтый. У входа толклись мужики — скучающие, жадные, одинокие. Аля вошла через служебный вход. Её никто не остановил — она уже была своей. Своей среди чужих. Ирина сидела в своей каморке — маленькой комнатке без окон, заваленной коробками с реквизитом и бутылками дешёвого шампанского. Она курила, пила кофе из пластикового стаканчика и смотрела в маленькое зеркальце, поправляя стрелку на глазу. Аля вошла без стука. — Я пришла, — сказала она. Ирина подняла голову. Посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом — такой взгляд бывает у хирургов на войне, когда они видят рану и прикидывают, стоит ли оперировать или проще ампутировать. — Лицо подними, — сказала Ирина. Аля подняла. Синяк под левым глазом — фиолетовый, с жёлтой каймой. Ссадина на скуле — царапина, уже запёкшаяся. Губа — чуть припухла. — Кто? — спросила Ирина. — Клиент? — Мать. Ирина не удивилась. — Садись, — она достала из ящика косметичку. Большую, старую, потёртую. — Сними куртку. Аля села на табурет. Сняла куртку. Под ней была та же блузка, что и вчера. Мятая. С пятнами. — Ты в этом ходила весь день? — Я спала на полу, — сказала Аля. — Не до переодеваний было. Ирина промолчала. Открыла косметичку. Достала тональный крем — плотный, почти как шпаклёвка. Пальцами — чистыми, ухоженными, неожиданно нежными — начала наносить на синяк. — Будет щипать, — сказала она. — Бывало и больнее, — ответила Аля. Она закрыла глаза. Чувствовала пальцы Ирины на своём лице — тёплые, мягкие. Почти ласковые. Впервые за долгое время чьи-то руки не били и не хватали. Они замазывали. — Ты красивая, — сказала Ирина, работая кисточкой. — У тебя хорошие скулы. Глаза глубокие. Волосы — твоё богатство. — Что толку, — сказала Аля. — Толк в том, что ты можешь здесь заработать. Не только ногами. Лицом. Глазами. Ты умеешь смотреть так, будто вот-вот заплачешь. Некоторые мужики на это ведутся. Думают, что спасут. — А их не спасти? — Их — нет, — сказала Ирина. — А себя — может быть. Она закончила. Отодвинулась, оглядела свою работу. — Смотри. Протянула зеркальце. Аля посмотрела. Синяка почти не видно. Ссадина скрыта. Губа — под помадой, которую Ирина нанесла следом — тёмно-вишнёвой, почти чёрной. — Теперь ты не девочка, — сказала Ирина. — Теперь ты женщина, которую хотели, но не смогли сломать. — А меня сломали? — спросила Аля. Ирина посмотрела ей в глаза. — Не знаю, — сказала она честно. — Ты мне скажешь. Когда сама поймёшь. Аля опустила зеркальце. — Сегодня я буду танцевать? — Сегодня — да. Выход в десять. Два танца. Потом столики. Если кто-то позовёт в комнату — отказывайся. Я скажу, что ты занята. — А если заплатят? — Заплатят все, — сказала Ирина. — Вопрос не в деньгах. Вопрос в том, как долго ты продержишься. А ты, Аля, мне нужна живой. Хотя бы месяц. Аля кивнула. Встала. Посмотрела на себя в зеркало ещё раз — длинные чёрные волосы, бледное лицо, тёмные губы. Чужая. Красивая. Страшная. — Я выйду, — сказала она. — И буду танцевать. Ирина затушила сигарету. — Только помни, — сказала она. — Ты не им танцуешь. Ты себе. Деньги копи. На выходные. Не на наркотики. Не на мужиков. На выход. — Куда? — Куда захочешь. Хоть к чёрту на куличики. Лишь бы отсюда. Аля пошла к двери. — Ирина, — сказала она, не оборачиваясь. — М? — Спасибо. Ирина не ответила. Просто закурила новую сигарету. В каморке пахло табаком, тональным кремом и ещё чем-то горьким — то ли кофе, то ли несбывшимися мечтами. В десять вечера музыка загремела громче. Свет погас, загорелся прожектор — белый, слепящий. Аля стояла за кулисами, в коротком платье, выданном Ириной — чёрное, блестящее, откровенное. Туфли на платформе — другие, меньше жмут. Сердце колотилось. "Ты не им танцуешь, — повторила она про себя слова Ирины. — Ты себе. Ты себе". Она вышла на сцену. Под светом прожектора толпа казалась одним большим тёмным пятном. Только глаза — блестящие, голодные. Руки с бокалами. Сигаретный дым. Аля начала танцевать. Не умела. Никогда не училась. Но тело знало — как знало вчера, что уворачиваться от ударов. Она двигалась медленно, текуче. Волосы — распущены, закрывали пол-лица. Её не трогали. Пока нет. Только смотрели. Кто-то бросил на сцену купюру. Потом ещё. Потом ещё. Аля не улыбалась. Не смотрела в глаза. Она была далеко — в своей голове, в своей пустоте. И в этой пустоте, под музыку, под светом, под взглядами голодных глаз — она вдруг почувствовала странное. Власть. Они смотрели на неё — а она не смотрела на них. Они хотели её — а она была недосягаема. На сцене, на платформе, в чёрном платье — она была богиней. Грязной. Недорогой. Но богиней. Песня кончилась. Аля замерла. Поклонилась — один раз, коротко. И ушла за кулисы. В груди — колотилось. В ушах — звенело. Ирина стояла у входа в кулисы. Улыбалась — впервые, кажется, настоящей улыбкой. — Неплохо, — сказала она. — Для первого раза. — Помолчала. — Завтра выходишь снова. Два танца. Потом — столики. Только осторожнее. Ты теперь товар. А товар берегут. Аля кивнула. Она пошла в раздевалку, села на скамью, сняла туфли. Посмотрела на свои ноги — стёртые, в мозолях. На платье — блестящее, чужое. На руки — тонкие, бледные. «Ты больше не Аля, — сказала она себе. — Ты — Выдра. Ты учишься дышать под водой. Потому что на суше тебя уже задушили». Она закрыла глаза. И впервые за долгое время — не заплакала. Квартира. Вечер. Аркадий стоял перед зеркалом — старым, в трещинах — и рассматривал себя. Кожанка. Чёрная, мягкая, с потёртостями на локтях. В ней он казался шире в плечах. Ниже — простая футболка, узкие джинсы, тяжёлые ботинки — «гриндерсы», купленные на барахолке. На лицо — солнцезащитные очки. «Авиаторы», дешёвая подделка, но со стороны — как настоящие. — Зрение? — спросил Василич с дивана. — Не ослепну, — ответил Аркадий. — Вблизи вижу нормально. Вдаль — не принципиально. Всё равно стрелять буду в упор. Варя сидела на подоконнике, курила. Редко, только когда нервничала. Сегодня не нервничала — предвкушала. — Новая тактика, — сказал Аркадий, поворачиваясь к ним. — Я иду первым. Охрана пропускает мужика в кожанке и очках быстрее, чем девку в юбке. Я отвлекаю разговором. Вы сзади — тихо, быстро. — Я не умею тихо, — сказал Василич. — А ты подожди у чёрного хода. Когда начнётся шум — заходи через кухню. — А если не начнётся? — Начнётся, — сказала Варя. Она спрыгнула с подоконника, стряхнула пепел в пустую банку. — С ним всегда начинается. Она кивнула на Аркадия. Тот улыбнулся — криво, одними губами. — Сегодня, — сказал он, — будет весело. Клуб «Фантазия» гудел. Музыка — бас, свет — цветной, воздух — тяжёлый от духов, сигарет и пота. На сцене танцевала брюнетка — длинные чёрные волосы, бледная кожа, пустые глаза. Её недавно замазали — синяки, ссадины. Но Аркадий это видел впервые. Для него она была просто танцовщицей. Одной из многих. — Работаем, — сказал он. Они вошли втроём. Аркадий — впереди, Варя и Василич — за ним, на расстоянии, как тени. Охранник у входа — мужик с бритой головой, в чёрной футболке, с рацией на поясе — поднял руку. — Обыск, — сказал он. — Правила. Аркадий снял очки. Посмотрел охраннику в глаза. Улыбнулся — той улыбкой, которая не касалась зрачков. — Правила для всех? — спросил он. Голос — мягкий, вкрадчивый. Как у гипнотизёра. — Для всех, — сказал охранник, но уже неуверенно. — А для своих? — Аркадий сделал шаг вперёд. Теперь они стояли почти вплотную. — Мы свои, брат. Мы пришли не шум сделать. Мы пришли отдохнуть. Отдыхать разрешишь? Охранник моргнул. Аркадий положил руку ему на плечо. Дружески. Тяжело. — Я тебя запомню, — сказал он. — Хорошо запомню. Может, пригодишься. Охранник сглотнул. Кивнул. — Проходите, — сказал он. — Только без глупостей. Аркадий надел очки. — Без глупостей, — повторил он. — Обещаю. Варя и Василич скользнули внутрь следом. Оружие осталось при них — никто не проверял. Они зашли в зал. Музыка гремела — тяжёлый техно, без слов. Свет мигал — красный, синий, белый. Танцовщица на сцене извивалась на шесте. Аркадий огляделся. Человек тридцать. Может, больше. Мужики за столиками. Девушки между ними. Официанты с подносами. — Пора, — сказал он. И выстрелил первым. Охранник у сцены упал — пуля вошла в грудь, он даже не понял, что произошло. Второй выстрел — в мужика, который сидел ближе всех. Третий — в официанта с подносом. И началось. --- Варя двигалась как в прошлый раз — плавно, смертельно. Но сегодня она была быстрее. Злее. Она стреляла не глядя — и попадала. Два выстрела — два тела. Третий — промах, пуля ушла в стену. Она выругалась, достала нож, шагнула вперёд. Мужчина с пивным животом попытался закрыться стулом — она перемахнула через стул, всадила нож в горло. Кровь брызнула фонтаном. Аркадий был везде. Он стрелял, бил, ломал. Кого-то схватил за волосы, ударил головой о стол — раз, два, три, пока стол не треснул. Кого-то — ногой в пах, потом в лицо, потом добил каблуком. Он смеялся — громко, не останавливаясь. — Ещё! — крикнул он. — Есть кто живой?! Василич зашёл с кухни, как и планировал. Повар — в этот раз не молодой, седой, с ножом в руке — кинулся на него. Василич выстрелил в грудь. Старик упал на кастрюли — звон, грохот. Дальше — коридор. Комнаты для уединения. Красные лампочки над дверями. Василич открыл первую — пусто. Вторую — мужик и девушка, оба голые, замерли. Девушка закричала. Василич не стрелял — захлопнул дверь. «Не наше», — подумал он. Третья. Последняя. Василич толкнул дверь ногой. Маленькая комната. Диван. Столик. Красный свет. На диване — мужик, лысый, с перстнем на пальце, торопливо натягивал штаны. В углу на диване — девушка. Полуголая. Чёрные волосы распущены. На лице — следы вчерашнего — синяки, которые кто-то пытался замазать, но не успел. Аля. Она смотрела на Василича широко открытыми глазами. Не кричала. Не плакала. Просто смотрела — как смотрит загнанный зверь, который уже не надеется на спасение. Мужик обернулся к Василичу. — Ты чё, — сказал он. — Ты чё, бля, врываешься? Я заплатил! Я... Пуля прилетела не от Василича. Варя стояла в дверях. Пистолет ещё дымился. Она опустила руку, перешагнула через тело мужика — он упал лицом вниз, на перстне осталась кровь. Варя посмотрела на Алю. — Живая? — спросила она. Аля кивнула. — Одевайся, — сказала Варя. — Куда? — спросила Аля. — Не знаю. Но здесь оставаться нельзя. --- Аркадий зашёл через минуту. Оглядел комнату. Тело мужика. Кровь на полу. Девушку — полуодетую, с чёрными волосами, которая смотрела на него без страха. Без ничего. — Это кто? — спросил он. — Выжившая, — сказала Варя. — Последняя. Аркадий подошёл к Але. Наклонился. Вгляделся в её лицо. Синяки. Ссадины. Но глаза — пустые. Такие же пустые, как у него самого несколько месяцев назад. — Ты одна? — спросил он. — Одна, — сказала Аля. — Домой пойдёшь? — Не пойду. — Почему? — Потому что там меня бьют, — сказала Аля. — А здесь, — она кивнула на тело мужика, — здесь меня... ну ты понял. Аркадий выпрямился. Посмотрел на Варю. Та пожала плечами. — Убивать её слишком жестоко, — сказал Аркадий. — Даже для нас. — А что делать? — спросил Василич. Он стоял в дверях, вытирая нож о штаны. — Оставим? Она расскажет. — Не расскажу, — сказала Аля. Голос твёрдый, хотя губы дрожали. — Я никому ничего не рассказываю. Меня не слышат. Аркадий смотрел на неё долго. Потом сделал то, чего никто не ожидал. Он нагнулся, подхватил Алю на руки — легко, как ребёнка. Она была лёгкой — кости да волосы. — В машину, — сказал он. — Быстро. Варя усмехнулась. — Ты её усыновляешь? — Беру на испытательный срок, — сказал Аркадий. — Если выживет — будет нашей. Если нет — похороним. Василич покачал головой, но спорить не стал. Они вышли из «Фантазии» через чёрный ход. В переулке их ждала «шестёрка». Аркадий посадил Алю на заднее сиденье. Варя устроилась рядом. Василич за руль. — Поехали, — сказал Аркадий. — Куда? — спросил Василич. — Ко мне. Там решим. Машина рванула с места. Где-то сзади завыла сирена — но далеко, в другой стороне. Аля сидела на заднем сиденье, голая под курткой, которую на неё накинула Варя. Она смотрела в окно на убегающие огни. На клубы. На свою прошлую жизнь. Она не знала, кто эти люди. Почему спасли. Зачем. Но одно она знала точно: она жива. И это было больше, чем она могла надеяться. В машине было тихо. Только шум мотора и редкие выкрики Аркадия — «налево», «направо», «газуй». Варя сидела рядом с Алей. Разглядывала её — не стесняясь, в упор. — Сколько тебе? — спросила она. — Шестнадцать, — сказала Аля. Варя переглянулась с Аркадием. — Врёт? — Не похоже, — сказал Аркадий. — Родители? — спросила Варя. — Мать. Отец. Он пьёт. Она бьёт. — Школа? — Не хожу. Ненавижу. — Почему? — Потому что люди — твари, — сказала Аля. В машине повисла тишина. Потом Василич усмехнулся — хрипло, одобрительно. — Своя, — сказал он. — Определённо своя. Аркадий обернулся к Але. Снял очки. Посмотрел ей в глаза. — Ты убить сможешь? — спросил он. Аля посмотрела на его руки — в крови. На Варю — с ножом в кобуре под мышкой. На Василича — с седыми усами и холодными глазами. Она вспомнила парня с ножом в плече. Мужика с перстнем. Мать. Отца. Школу. Всю свою жизнь. — Смогу, — сказала она. — Не побоишься? — Я уже ничего не боюсь, — сказала Аля. И это была правда. Аркадий кивнул. — Ну, — сказал он. — Добро пожаловать в семью. Варя взяла Алю за руку. Холодная, цепкая, как у хищницы. — У нас нет имён, — сказала Варя. — Только клички. Ты будешь... — она задумалась. — Ты как зверь? Какой? Аля посмотрела на свои пальцы. Тонкие. Цепкие. — Выдра, — сказала она. — Выдры не тонут. И кусаются. Варя улыбнулась. — Здравствуй, Выдра. — Здравствуйте, — сказала Аля. Машина въехала в тёмный двор. Фонарь мигал. Где-то лаяла собака. Ночью начиналась новая жизнь.