Кровь на челюстях

6 глава: Отдышка «Шестёрка» замерла у панельной девятиэтажки. Тусклый фонарь мигал, как будто тоже уставал от этой жизни. Где-то сверху — в двадцать третьей квартире, на пятом этаже — горел свет. Василич посмотрел туда, потом на своих спутников. — Всё, — сказал он. — Моя остановка. — Зайдёшь? — спросил Аркадий. — Нельзя. — Василич кивнул на окна. — Зинаида не спит. Увидит машину, увидит людей — начнутся вопросы. А я врать не умею. — А ты врёшь, — усмехнулась Варя. — Ты тот ещё сказочник. — Зинаиде не врут, — серьёзно ответил Василич. — Потому что она чует. Он вышел из машины, накинул куртку — запах крови, пороха и пота. Посмотрел на заднее сиденье, где сидела Аля — в чужой куртке, с лицом, которое ничего не выражало. — Ты, девочка, — сказал он. — Ты как? — Жива, — ответила Аля. — Это пока. — Он посмотрел на Аркадия. — Присмотри за ней. Она ломкая. Как стекло. — А я, по-твоему, из чугуна? — спросил Аркадий. — Ты из того же, но с тобой Варя. А у этой никого. Он кивнул, хлопнул по капоту — по-свойски — и пошёл к подъезду. Тяжело, с ленцой, как человек, который нёс свой крест тридцать пять лет и не собирается его снимать. Машина тронулась. Аля проводила его взглядом — фигура в телогрейке, поседевшие волосы, усы. Странный дядька. Убивал сегодня. И сам убивал. Но с ней говорил мягче, чем мать за всю жизнь. — Он хороший? — спросила Аля. — Он — как мы, — сказала Варя. — То есть никакой. Аркадий молча вёл машину. Дворы. Повороты. Где-то впереди — их дом. Они поднялись на лифте. Лифт был старым — с кнопками, которые западали, и дверями, которые закрывались так медленно, будто прощались с жизнью. — У нас мало места, — сказала Варя, пока Аркадий возился с замком. — Не дворец. — Мне и шконка сойдёт, — сказала Аля. — Что ты знаешь о шконках? — усмехнулся Аркадий. — По телевизору видела. — По телевизору показывают не то. Дверь открылась. Квартира встретила их тишиной и запахом табака, старости и ещё чего-то сладкого — ванильных свечей, которые Варя жгла для настроения. Аркадий щёлкнул выключателем. Лампа под потолком замигала и загорелась жёлтым светом. Аля вошла внутрь. Маленькая прихожая, вешалка с чужой одеждой, обувь вперемешку — мужская, женская. Дальше — комната. Та самая, где всё начиналось. Продавленный диван. Кресло с порванной обивкой. Книжный шкаф, заполненный трешкой и детективами. Телевизор «Рекорд» с вешалкой вместо антенны. На стенах — никаких украшений. Только календарь за прошлый год. Февраль. Голая баба на тракторе. — Обувайся, — сказала Варя, кидая ей тапки. Старые, чужие, но чистые. Аля сняла ботинки — разношенные, с распоровшимся боком. Поставила их у порога. Рядом с десятком других. «Вот теперь это твой дом, — подумала она. — Рядом с чужими ботинками». — Тебе нужно переодеться, — сказала Варя, оглядывая Алю с головы до ног. Куртка, в которой она приехала — чужая, мужская, пахла дымом и ещё чем-то тяжёлым. Под ней — то самое короткое платье, которое выдала Ирина. Чёрное, блестящее, мятое. — Вся твоя одежда? — спросил Аркадий. — Да, — сказала Аля. — Там всё равно ничего моего. Даже трусы — материны. Варя и Аркадий переглянулись. — Пошли, — сказала Варя и повела Алю в спальню. Спальня была маленькой — кровать, шифоньер, тумбочка. На тумбочке — фотография: Аркадий и Варя, молодые, счастливые. Счастливые? Аля не знала. Может, просто не убивали ещё. Варя открыла шифоньер. Достала футболку — большую, серую, с надписью на английском, которую Аля не поняла. Шорты — чёрные, трикотажные. Носки. — Держи. — Это твоё? — Моё. Но я в него уже не влезаю. Не в ту сторону. Аля взяла одежду. Футболка была ей велика — до колен. Шорты — тоже велики, болтались на бёдрах. Носки — на два размера больше. Она посмотрела на себя в маленькое зеркало на двери шифоньера. Чужая. В чужой одежде. В чужой квартире. — Я похожа на чучело, — сказала она. — Похожа на живую, — ответила Варя. — А это главное. Ванная была маленькой, кафельной — плитка времён застоя, жёлтая, с трещинами. Зеркало в пятнах. Полотенца жёсткие, как наждак. Аля сняла чужую одежду. Посмотрела на себя в зеркало. Синяки — на скуле, на плече, на рёбрах. Ссадины — на руках. Глаза — красные, опухшие. «Ты жива», — сказала она себе. — «Ты жива, Аля. Это уже победа». Она включила воду. Тёплая. Хорошая. Не как дома, где горячую дают по расписанию. Мыло пахло яблоком — Варя, наверное. Шампунь — дешёвый, но с цветочным запахом. Аля мылась долго. Смывала с себя запах клуба. Пот и страх. И того мужика с перстнем. И материны удары. И всё, что было до. Она стояла под душем и не плакала. Плакать было не о чем. Всё, что можно было оплакать, она оплакала вчера. Выходя из ванной, она почувствовала себя чистой. Впервые за долгое время — чистой. Аркадий уже выключил верхний свет — осталась только лампа на тумбочке. Жёлтый круг на потолке. Варя лежала на диване — у стены. В футболке и домашних штанах. Волосы влажные — тоже мылась после Али. Аркадий сидел в кресле, ждал. — Иди сюда, — сказал он, кивнув на свободное место между ним и Варей. Аля подошла. Легла. Диван действительно был продавленным — она сразу скатилась к центру. Но было тепло. И мягче, чем пол. — Не двигайся сильно, — сказала Варя. — А то упадёшь. Аркадий лёг с краю. Теперь они втроём — как ложки в ящике. Тесно. Но не холодно. — Свет? — спросила Варя. — Гаси, — сказал Аркадий. Варя щёлкнула выключателем на торшере. Стало темно. Только свет фонаря из окна — сквозь шторы. Аля лежала с открытыми глазами. Слушала, как дышат чужие люди. Аркадий — ровно, тяжело. Варя — чуть быстрее, как кошка во сне. От них пахло мылом и порохом. Порох не смывался. — Арк, — прошептала Варя. — М? — Знаю. — Не раздавите во сне. — Не раздавим. — Он помолчал. — Наверное. Аля закрыла глаза. «Ты теперь часть стаи, — подумала она. — У тебя есть свора. Они убивают. Но они не бьют. Пока». Она не знала, что будет завтра. Что они прикажут. Куда поведут. Но сегодня — в этой чужой квартире, на этом продавленном диване — она была в безопасности. Впервые за шестнадцать лет. Аля уснула. Без сновидений. Без криков. Без страха. Просто спала — как зверёныш, которого пригрели взрослые хищники. Квартира Василича пахла борщом, старыми обоями и Зинаидой. Её запах — мыло «Ландыш», дешёвый стиральный порошок и что-то домашнее, уютное, от чего хотелось закрыть глаза и забыть, что сегодня ты убивал людей. Василич стоял в ванной перед раковиной. Руки по локоть в мыльной воде. Он тёр их щёткой — жёсткой, хозяйственной, которой Зинаида чистила картошку. Красная вода стекала в раковину. Чужая кровь. Чья — он уже не помнил. — Ты долго, — сказала Зинаида из коридора. Она не вошла. У них было правило: Василич моется один. Она уважала это правило, как уважала всё, что связывало их тридцать лет. — Сейчас, — сказал он. Он посмотрел на себя в мутное зеркало. Поседевшие виски. Усы — в мелких капельках. Глаза — усталые, но живые. Сегодня он чувствовал себя живым. Слишком живым. Он выключил воду. Вытер руки полотенцем. Выходя, бросил взгляд на ванну — чистая, белая. В ней никто не тонул. В отличие от сегодняшнего дня. Зинаида сидела за кухонным столом. На ней был старый халат — синий, в цветочек. Волосы собраны в узел на затылке. Лицо — без косметики, морщинистое, родное. Перед ней — две кружки с чаем. И блюдце с печеньем. «Юбилейное», чёрствое — только такое и было в магазинах. — Садись, — сказала она. Василич сел. Взял кружку. Чай был горячий, крепкий — так, как он любил. С сахаром. Три ложки. Они молчали несколько минут. Пили чай. Слушали, как тикает будильник на холодильнике. Как где-то за стеной кашляет сосед. — У тебя сегодня был тяжёлый день, — сказала Зинаида. Не спросила — утвердила. — Был, — сказал Василич. — Ты пахнешь не так. Не заводом. — Ты пахнешь... — она подбирала слово. — Железом. И смертью. — Зина, — начал он. — Не надо врать, — перебила она. — Я не слепая. Я вижу. Ты убил кого-то сегодня. Василич замер. Кровь отхлынула от лица. Зинаида смотрела на него. Не с ужасом. Не с отвращением. С чем-то другим — тёплым, принимающим. — Или не одного, — добавила она. — Зина... — Я не спрашиваю, кого. Я не хочу знать. Но я хочу, чтобы ты знал: я с тобой. Что бы ты ни делал. С кем бы ты ни был. Василич опустил кружку. — Я... — начал он и замолчал. Слова застревали в горле. Зинаида встала. Подошла к нему. Села на колени — неловко, тяжело, по-старушечьи. Обняла его голову, прижала к своей груди. — Ты мой муж, — сказала она. — Ты — всё, что у меня есть. И я не хочу тебя терять. Василич обнял её в ответ. Сильно. Как будто боялся, что она исчезнет. Как будто она — последнее, что держит его на этой земле. Они сидели так долго. Минуту. Две. Пять. Потом Зинаида отстранилась. Взяла его лицо в ладони. Посмотрела в глаза. — Вася, — сказала она. — Ты знаешь, что я тебе никогда не говорила? — Что? — У нас не будет детей. — Её голос дрогнул. — Я узнала давно. Врачи сказали. Я... бесплодна. Навсегда. Василич не сказал ни слова. — Я молчала, потому что боялась, — продолжала Зинаида. — Боялась, что ты уйдёшь. Найдёшь другую, молодую, которая сможет родить. — Ты дура, — сказал Василич. — Знаю. — Я тебя выбрал, когда нам было по двадцать. Я тебя выбираю и сейчас. Дети — это... это не главное. — А что главное? — спросила Зинаида. Василич посмотрел на её морщинистое лицо. На седые волосы, выбившиеся из пучка. На руки, которые стирали, готовили, гладили, лечили его похмелья и синяки. — Ты, — сказал он. — Ты главное. Он поцеловал её. Не так, как целуют после тридцати лет брака — сухо, привычно, на прощание перед сном. А так, как целуют в первый раз. Жадно. Страстно. Как будто завтра война. Или судный день. Или ничего не будет. Зинаида ответила. Она обвила его шею руками — ещё крепкими, ещё сильными. Прижалась всем телом. — Вася, — прошептала она. — Пойдём в спальню. Он поднял её на руки — тяжело, со стоном, но поднял. И понёс. Они любили друг друга с яростью. Не с нежностью — с яростью. С тем отчаянием, которое накопилось за годы молчания. За годы «не родили», «не смогли», «бесплодны». За годы, когда он убивал на войне и на заводе — и возвращался домой, а она ждала. Всегда ждала. Василич целовал её живот — плоский, уже не молодой. Грудь. Плечи. Шею. — Я хотел бы, чтобы у нас был ребёнок, — сказал он в темноту. — Я знаю, — ответила она. — Но если не вышло, значит, так надо. Значит, мы не для детей. — А для чего мы? Он не ответил. Он вошёл в неё — медленно, тяжело, как входят в холодную воду, когда уже некуда деваться. Она вскрикнула — не от боли, от долгого ожидания. Они двигались в такт. Как заводские станки — отлажено, грубо, но правильно. Василич думал о сегодняшнем дне. О крови. О трупах. О девчонке, которую они взяли в машину. О том, что мир — говно, и он — часть этого говна. И когда кончил — зарыдал. Негромко. В подушку. Чтобы Зинаида не услышала. Но она услышала. — Всё, Вася, — прошептала она, гладя его по голове. — Всё. Я здесь. Я никуда не денусь. Они лежали в темноте, два старых зверя, два бесплодных убийцы и любовника. И в этой темноте было тепло. Как в утробе, которой у них никогда не будет. 7 глава: Человек в кожанке Аля проснулась от запаха яичницы. Не от того, что было голодно — хотя и голодно тоже. От того, что запах был чужим. Дома пахло перегаром и кислой картошкой. Здесь — маслом, кофе и ещё чем-то сладким, как в детстве, которого у неё почти не было. Она открыла глаза. Свет из окна — серый, утренний, девяностотный. Сквозь шторы пробивалась хмарь, которая бывает в спальных районах, когда город не проснулся, а уже устал. Диван был пуст. Варя возилась на кухне — Аля слышала звон посуды, шипение сковороды, тихое мычание под нос. Что-то из радио — «Кар-Мэн» или «Ласковый май», не разобрать. Аркадий был в комнате. Он отжимался. Босиком, в семейных трусах и старой футболке. Коврик не постелил — прямо на линолеуме, который помнил ещё Советский Союз. Раз-два, раз-два, раз-два. Ритмично, жёстко, как поршень. Аля села на диване. Футболка, в которой она спала — Варьина, серая, с чужой надписью — сползла с плеча. Она поправила её. Посмотрела на Аркадия. Он не обращал на неё внимания. Смотрел в пол. Лицо сосредоточенное, почти злое. — Сколько ты уже? — спросила Аля. — Сто сорок, — ответил он, не прерываясь. — Буду двести. — Зачем? — Чтобы не засохнуть. Он не объяснил, что значит «не засохнуть». Аля не стала переспрашивать. Она встала, прошла на кухню. Варя стояла у плиты — в халате, с растрёпанными рыжими волосами, с половником в руке. Пахло яйцами, луком и чем-то ещё — может, колбасой. — Садись, — сказала Варя, не оборачиваясь. — Сейчас будет завтрак. — А он? — Аля кивнула в сторону комнаты. — Доделает — придёт. Он без зарядки ни есть, ни говорить не может. Аля села за стол. Стол был старый, кухонный, с клеёнкой в цветочек. На клеёнке — трещины и следы от горячих кастрюль. Соль в солонке слиплась. Хлеб в хлебнице — чёрный, вчерашний. «Как у людей, — подумала Аля. — Как у нормальных людей». Но нормальных людей, которые убивают по ночам, не бывает. Она уже знала. Аркадий зашёл на кухню, когда отжался. Он тяжело дышал, но не обливался потом — такой уж был, сухой, жилистый. Он подошёл к Варе, обнял за талию, поцеловал в щёку — быстро, почти походя. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе, — ответила Варя и перевернула яичницу. Он сел напротив Али. Снял очки — утром они ему не нужны были, он видел плохо, но не настолько, чтобы не разглядеть лицо напротив. Положил очки на стол, потёр переносицу. — Как спалось? — спросил он. — Нормально, — сказала Аля. — Вы храпите. — Я не храплю, — сказал Аркадий. — Варя храпит, — сказала Аля. — Я не храплю! — крикнула Варя с плиты, не оборачиваясь. — Храпите оба, — сказала Аля. Аркадий усмехнулся. Первый раз за утро. Аля заметила — у него редкая улыбка. Быстрая. Исчезающая, как вспышка. Варя поставила на стол сковороду. Яичница с помидорами. Колбаса — кружочками. Хлеб — в тостере, которого у них не было, просто поджаренный на сухой сковороде. Они ели молча. Никто не спрашивал Алю, что она чувствует. Никто не лез в душу. Это было… непривычно. И правильно. Потому что что она могла сказать? Что боится? Не боится. Что рада? Не рада. Что хочет домой? Нет. Только не домой. Она просто ела. Яичница была вкусной. Не как у матери — пригорелой и солёной, как слёзы. А нормальной. Домашней. С перцем. — Спасибо, — сказала Аля, когда доела. Варя кивнула, забрала тарелку. Аркадий сидел, смотрел на Алю. Взгляд тяжёлый, изучающий. Как у биолога, который нашёл новый вид, и не знает: друг или враг. — Арк, — сказала Варя с мойки. — Не пугай девочку. — Я не пугаю, — сказал Аркадий. — Я думаю. — О чём? — спросила Аля. — О тебе. Он встал из-за стола, взял стул, поставил его напротив Али, почти вплотную. Сел верхом — как на лошадь. Так, что его лицо оказалось в полуметре от её. — Смотри на меня, — сказал он. Аля посмотрела. — Что ты видишь? — Человека, — сказала Аля. — Который убивает. — И как ты к этому относишься? — Никак. — Это плохой ответ. — А какой хороший? Аркадий наклонился ближе. Она чувствовала его дыхание — мятное, после зубной пасты. Видела шрамы на костяшках — старые, белые, и свежие — красные, от вчера. — Хороший ответ — это когда ты знаешь, зачем люди убивают, — сказал он. — И согласна с этим. — Зачем? — спросила Аля. — Потому что люди — мусор. Потому что они сами просят. Потому что если не мы, то кто-то другой. Но другой будет делать это плохо. А мы — хорошо. — В каком смысле — хорошо? — С душой, — сказал Аркадий и усмехнулся. Своей усмешке. Аля молчала. Она не понимала, зачем он это говорит. Проверяет её? Пугает? Или просто не может молчать, потому что внутри — адреналин, который не выкипел за ночь? — Ты боишься? — спросил он. — Нет, — честно ответила Аля. — Но я не понимаю, зачем ты мне это всё говоришь. — Чтобы ты привыкала. Чтобы знала: теперь ты с нами. И мы не из тех, кто по воскресеньям ходит в церковь и гладит детей по головам. — У меня нет детей, — сказала Аля. — И не будет, если останешься с нами, — сказал Аркадий. — Ты готова к такой жизни? Аля молчала. Смотрела ему в глаза — карие, почти чёрные. Такие же пустые, как у неё. — А у меня есть выбор? — спросила она. Аркадий не ответил. Встал. Отошёл к стене. — Смотри, — сказал он. И ударил. Не в лицо Але. Не в стол. В стену. Голой рукой. Костяшками. Звук был глухой, мясной — как удар по мясу, только твёрже. Стена была бетонной, оклеенной дешёвыми обоями в ромашку — такими же, как комнате у Али, только чужими. Аркадий убрал руку. На обоях осталась вмятина. И кровь. Тонкая, тёмная, сочилась из разбитых костяшек. Аля замерла. — Зачем? — спросила она. Голос дрогнул — первый раз за утро. Аркадий посмотрел на свою руку. И улыбнулся. Широко. Как ребёнок, который разбил коленку, но не плачет. — Такие упражнения закаляют, — сказал он. — Я иногда так делаю. Чтобы помнить: боль — это не страшно. Страшно — когда её нет. — У тебя кровь, — сказала Аля. — А ты внимательная, — он усмехнулся. С кухни вышла Варя. Увидела стену. Увидела кровь. Увидела улыбку Аркадия. — Опять, — сказала она. Без злости. С усталостью. С привычкой. — Опять, — подтвердил Аркадий. Варя подошла к нему. Взяла его разбитую руку. Посмотрела на костяшки. Две сбиты, третья рассечена. Кровь капала на пол. — Доживёшь ты так до инфаркта, — сказала она. — Не доживу. Я живучий. — Сядь, — приказала Варя. Аркадий сел. Как послушный пёс. Варя достала из аптечки — той самой, из ванной — перекись, бинт, пластырь. — Ты бы хоть девочку не пугал, — сказала она, обрабатывая рану. Аркадий шипел, но терпел. — Она должна знать, кто мы, — сказал он. — Она и так знает. Она видела, как мы убиваем. — Это другое. Это — внутреннее. Варя промолчала. Забинтовала руку. Перевязала — туго, со знанием дела. — Готово, — сказала она. — В следующий раз бей подушку. — Подушка не кровоточит, — сказал Аркадий. — И стена не орёт. — В том и смысл. Они посмотрели друг на друга. Тяжело. Долго. Аля сидела за столом, сжимая край столешницы. «Он сумасшедший, — подумала она. — Они оба сумасшедшие. Но он — по-настоящему». — Аля, — Аркадий повернулся к ней. — Ты поняла урок? — Какой урок? — спросила она. — Боль — это не конец. Боль — это начало. Если ты боишься боли — ты слабая. А слабых мы не берём. — Я не боюсь, — сказала Аля. — Докажи. Он протянул ей свою разбитую руку — забинтованную, с проступающей кровью. — Тронь, — сказал он. — Тронь кровь. Аля посмотрела на его пальцы. На бинт. На красное пятно, которое расползалось, как цветок на снегу. Она протянула руку. Медленно. Коснулась. Палец стал влажным, тёплым, чуть липким. Аля не отдернула. Поднесла палец к глазам. Посмотрела на кровь. — Ну? — спросил Аркадий. — Ничего, — сказала Аля. — Я ничего не чувствую. И это была правда. Ни страха. Ни отвращения. Ни восторга. Просто — ничего. Тёплая жидкость. Чужая. Как всё в этой жизни. Аркадий усмехнулся. Варя покачала головой — но не осуждающе. Скорее — одобрительно. — Ладно, — сказал Аркадий. — Справишься. Он встал. Подошёл к окну. Вытер руку о штору — теперь на штору тоже была кровь. — Сегодня, — сказал он, не оборачиваясь, — мы идём на дело. Ты с нами. — Что я должна делать? — спросила Аля. — Смотреть. Учиться. Не мешать. — И всё? — И не умереть, — добавила Варя. — Это главное. Аля кивнула. Она встала из-за стола. Посмотрела на свои руки — чистые. На палец — в чужой крови. Пошла в ванную — мыть. Вода была холодной. Она тёрла палец, тёрла, пока кожа не покраснела. Но кровь не отмывалась. Она была внутри. «Шестёрка» остановилась у той же панельной девятиэтажки, что и вчера. Двор был серым, помятым — качели без сидений, гаражи-ракушки, старуха у подъезда с авоськой, полной картошки. Аркадий вышел из машины. Кожанка скрипнула — новая, купленная на барахолке, но уже успевшая впитать запах крови и пороха. Солнцезащитные очки — те самые, «авиаторы» — сидели на носу как влитые. Волосы растрёпаны — он их специально не причёсывал, чтобы выглядеть старше и опаснее. — Жди здесь, — сказал он Варе, которая осталась за рулём. — Если через час не выйду — заходи. — И что я сделаю? — спросила Варя. — Убью его жену? — Если придётся. Он усмехнулся — своей кривой, недоброй усмешкой — и захлопнул дверь. Старуха у подъезда проводила его взглядом. Он кивнул ей — вежливо, как соседу — и скрылся в темноте лестничной клетки. Лифт не работал. Аркадий поднялся пешком на пятый этаж. Дверь квартиры Василича была старой, крашеной зелёной краской, которая облупилась хлопьями. Кнопка звонка не работала — вместо неё торчали два оголённых провода. Аркадий постучал. Три раза. Коротко. Громко. За дверью послышались шаги. Мягкие, домашние — тапочки. Потом голос Зинаиды: — Кто там? — Откройте, — сказал Аркадий. Голос — спокойный, чуть ленивый. — Я к Василичу. По работе. Дверь открылась. Зинаида стояла на пороге — в старом халате, с завязанными на затылке волосами. Лицо — бледное, морщинистое, с синяками под глазами — не спала ночью. Или спала, но мало. — Вы кто? — спросила она. Взгляд — цепкий, хозяйский, оценивающий. — Друг, — сказал Аркадий. — Аркадий. Мы с Василичем… работаем вместе. — На заводе? — Да, — соврал Аркадий. Легко, без зазрения совести. Потому что совести у него не было вообще. — На заводе. Из глубины квартиры послышался голос Василича: — Зина, кто там? — Друг твой, — крикнула она. — Аркадий. С завода. Василич вышел в коридор — в старой майке-алкоголичке, семейных трусах, с похмельным лицом и следами бурной ночи на шее — засосы, царапины. Увидел Аркадия. Замер. — О, — сказал он. — Ты. — Я, — сказал Аркадий. — Разговор есть. Василич перевёл взгляд на жену. Та смотрела на Аркадия — на кожанку, на очки, на руки — живые, цепкие, с бинтами на костяшках. — Проходи, — сказал Василич. — Зина, поставь чайник. Кухня у Василичей была маленькой, заставленной — холодильник «Зил», сервант с хрусталём, который никогда не доставали, стол, покрытый клеёнкой с оленями. Пахло борщом, старыми обоями и ещё чем-то кислым — то ли от квашеной капусты, то ли от жизни. Аркадий сел на табурет. Снял очки — из уважения. Хотя уважения он не испытывал ни к кому, кроме Вари. Но иногда нужно было делать вид. Зинаида поставила перед ним кружку с чаем. Чай был крепким, с мятой — она добавляла её от давления. — Сахар? — спросила она. — Две ложки, — сказал Аркадий. Положила. Размешала. Села напротив — не рядом с мужем, а напротив гостя. Так, чтобы видеть лицо. — Вы, Аркадий, — сказала она, — не с завода. Василич поперхнулся чаем. — Зина, — начал он. — Помолчи, — оборвала его Зинаида. — Я с гостем говорю. Она смотрела на Аркадия в упор. Глаза — светло-серые, почти прозрачные. В них было что-то тяжёлое, древнее — материнское, даже по отношению к чужому тридцатилетнему мужику. — Вася не водил домой друзей с завода уже десять лет, — сказала она. — А тут — вы. В кожанке. С битыми руками. И мой муж вчера пришёл поздно. И пахло от него не заводом. — Зина, — Василич попытался взять её за руку. — Не надо. — Надо, — сказала она. — Я молчала тридцать лет. Теперь хочу знать. Чем вы занимаетесь? Аркадий смотрел на неё. Без злобы. Без страха. Без ничего. «Интересная женщина, — подумал он. — Жалко, что не наша». — Мы бизнесом занимаемся, — сказал он. — Мелким. Но опасным. Василич нам нужен как связной. Он знает людей. Он надёжный. — Каким бизнесом? — Тем, о котором лучше не знать, — улыбнулся Аркадий. Улыбка была открытой, почти дружелюбной. Но Зинаида не повелась. — Вы убиваете, — сказала она. Тишина. Василич замер с кружкой у рта. Аркадий не моргнул. — А если и так? — спросил он. — Что вы сделаете? Вызовите милицию? Расскажете, что ваш муж — убийца? Посадите его? — Я… — Ничего вы не сделаете, — перебил Аркадий спокойно, как учитель, объясняющий двоечнику таблицу умножения. — Потому что вы его любите. А любить убийцу — это не преступление. Это… диагноз. Зинаида побледнела. Василич поставил кружку. Встал. — Арк, — сказал он. — Хватит. — Что хватит? — Аркадий повернулся к нему. — Я правду сказал. Твоя жена умная. Она давно всё знает. Просто боится себе признаться. — Заткнись, — сказал Василич. Не зло. Устало. Умоляюще. Аркадий замолчал. Но не потому, что испугался. Просто ему стало скучно. Он допил чай. Поставил кружку на блюдце. Встал. — Василич, — сказал он. — Нам нужно поговорить. Наедине. — Выйди в коридор, — сказал Василич. — Я сейчас. Аркадий вышел. Оставил их на кухне — старую женщину и её старого мужа, который убивает, а она об этом знает и молчит. В коридоре пахло нафталином. Аркадий прислонился к стене, заложил руки в карманы кожанки. Смотрел на дверь, за которой шептались Василич и Зинаида. Не подслушивал — ему было всё равно. Через три минуты Василич вышел. Лицо — красное, глаза — влажные. Не плакал, но был близко. — Ты дурак, — сказал он. — Совсем дурак. — Я социопат, — поправил Аркадий. — Это разные вещи. Социопаты умнее. — Зачем ты ей сказал? Зачем? — Чтобы она знала. Чтобы не задавала лишних вопросов. Теперь будет молчать. Потому что правда — это не повод для скандала. Правда — это удушающее знание. Василич посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Зачем пришёл? — спросил он. — Связи нужны. Каналы. Оружие, документы, информация. Ты старше, ты знаешь людей. Организуй. — Организуй, — повторил Василич. — А если я откажусь? — Не откажешься, — улыбнулся Аркадий. — Ты уже убил трёх человек. Обратной дороги нет. Василич молчал. Потом достал из кармана мятую пачку «Примы», вытряхнул сигарету, прикурил дрожащими пальцами. — Будут тебе связи, — сказал он. — Только больше к моему дому не приходи. Зинаиду не трогай. — Хорошо, — сказал Аркадий. — Я понял. Он надел очки. Поправил воротник кожанки. — На следующей неделе встречаемся в баре. В старом, что на Ленинской. Там теперь никого нет. — Ты уверен, что оно тебе надо? — спросил Василич. — Что — «оно»? — Убивать. Постоянно. Без остановки. — А что мне ещё делать? — спросил Аркадий. — Скучать? Он развернулся и пошёл к выходу. Василич смотрел ему вслед, пока дверь не закрылась. Потом вернулся на кухню. Зинаида сидела на том же месте, смотрела в стену. Чай остыл. — Вася, — сказала она. — Ты убиваешь? Василич сел рядом. Взял её холодную руку. — Убиваю, — сказал он. — Но я всё тот же. Тот, кого ты любишь. Она не ответила. Только заплакала — тихо, без звука, прижимая его ладонь к своей щеке. Аркадий сел в «шестёрку». Варя завела двигатель, не спрашивая, как дела. — Ну? — спросила она только. — Всё нормально, — сказал Аркадий. — Жена знает. Но молчит. — Как ты с ней говорил? — Честно. Варя усмехнулась. — Честность — это не твоё. — А чьё? — Моё. Я тебе всегда честно говорю, что ты придурок. Она вывела машину со двора. Аркадий снял очки, протёр стёкла подолом футболки. Посмотрел в окно — на серые дома, на людей, которые шли по своим делам, ничего не зная. — Варь, — сказал он. — М? — Как думаешь, мы звери? Она подумала секунду. — Люди хуже, — сказала она. — Люди делают больно, потому что им скучно. Или страшно. Или потому, что так положено. А мы — потому что это весело. И честно. — А честность — это хорошо? — Не знаю, — сказала Варя. — Но это точно не скучно. Она нажала на газ, и машина влетела в поток. Аля на заднем сиденье смотрела в окно — на убегающие дома, на чужие жизни, на людей, которым повезло больше. Или меньше. Она ещё не решила. 8 глава: Боль — не страшно Заброшенный бар пах сыростью, плесенью и чем-то сладковато-приторным — то ли разлитое пиво не выветрилось до конца, то ли смерть оставила свой аромат. Фанера на входе была сорвана — то ли ветром, то ли местными алкашами, которые искали, где бы выпить. Внутри царил полумрак. Свет от единственной лампочки, которую они принесли с собой — старая переноска на длинном проводе — вырывал из темноты куски стен, столы со следами крови, стулья, сложенные в углу. Василич сидел на подоконнике. Курил «Приму» — одну за другой. Дым плыл к потолку, смешиваясь с затхлым воздухом. — Ну и место, — сказал он. — Самое то для заговоров. — Самое то, — согласился Аркадий. Он сидел на старом диване — том самом, который помнил их первую встречу. Продавленный, пружины торчат наружу, обивка в пятнах. Но другого не было. Варя прижималась к нему, положив голову на плечо, его рука лежала на её талии — пальцы лениво водили по ткани куртки, рисуя круги. Как будто ласкали кошку. Аля сидела в стороне — на перевёрнутом ящике, поджав колени к груди. В уличной одежде — Варина косуха оказалась велика, рукава болтались, но тёплая. Волосы распущены, лицо бледное, глаза — два тёмных провала. Они молчали несколько минут. Слышали, как за стеной шуршат крысы. Как где-то вдали лает собака. Как Василич стряхивает пепел на пол — щёлк, щёлк, щёлк. — Дальше что? — спросил наконец Василич. — Дальше — больше, — сказал Аркадий. — Нам нужны деньги, оружие, информация. И люди, которые не будут задавать вопросов. — Я говорил с одним, — сказал Василич. — Бывший опер. Торгует стволами. Надёжный, но дорогой. — Дорогой — не проблема. Проблема — где взять деньги. Варя подняла голову. Посмотрела на Аркадия. — Банк? — спросила она. — Слишком громко. — Он покачал головой. — Нужно что-то тише. Магазин. Ларёк. Или частник. У кого-то есть деньги, и никто не будет их искать. — Братки, — сказал Василич. — Местные. У них есть точки. И охрана по два человека. — Вот их и возьмём, — сказал Аркадий. План был грубым, как всё, что они делали. Но работало. Пока работало. Аля слушала и молчала. Она не понимала половины слов. Но сидела тихо, как мышка, потому что боялась. Не их — себя. Аркадий вдруг встал. Он снял кожанку, повесил на спинку стула. Остался в чёрной футболке. Подошёл к Але. Взял стул, поставил напротив неё — как в прошлый раз на кухне. Сел верхом, опершись локтями на спинку. — Аля, — сказал он. Спокойно. Почти ласково. — Что? — Ты знаешь, кто мы. Ты знаешь, что мы делаем. Ты хочешь быть с нами? — Хочу, — сказала Аля. — Почему? — Потому что мне некуда больше идти. — Недостаточно, — сказал Аркадий. — Мало. Должна быть причина. Твоя, личная. Аля молчала. Она не знала, что ответить. Потому что причина была простой: она ненавидела людей. Всех. Но сказать это вслух — значило признать, что она такая же, как они. — Я ненавижу людей, — сказала она. — Всех. Себя тоже. — Это уже ближе, — Аркадий кивнул. — Но ненависть — это слабость. Ненависть сжигает изнутри. — А что тогда? — Равнодушие, — сказал он. — Когда тебе всё равно. И на боль, и на страх, и на смерть. Вот тогда ты свободен. Аля смотрела на него. Его глаза за очками — пустые, как у неё. Но холоднее. — Как стать свободной? — спросила она. Аркадий усмехнулся. — Я покажу. Он протянул руку. — Дай ладонь. Аля недоверчиво посмотрела. Потом медленно вытянула руку. Правую. Ладонь вверх — бледная, тонкая, с детскими линиями, которые ещё не стали взрослыми. Аркадий взял её за запястье. Крепко. Пальцы железные — не вырвешься. Левой рукой он вытащил из кармана нож. Маленький. Острый. Аля узнала его — тот самый, которым Варя резала в баре. Финка. Кровь на рукояти давно вытерли, но лезвие блестело. — Арк... — начала Варя с дивана. — Молчи, — сказал он, не оборачиваясь. Варя замолчала. Но напряглась. Василич перестал курить — сигарета застыла в руке. — Смотри, — сказал Аркадий Але. — Смотри и не отворачивайся. Он полоснул. Осторожно. Не глубоко — по диагонали, от основания указательного пальца к запястью. Между линиями судьбы и сердца. Аля вскрикнула. Не от боли — сначала было не больно, только холодно. От неожиданности. От того, что он сделал это без предупреждения. Как будто так и надо. Кровь выступила быстро — алая, тёплая, потекла по ладони, закапала на пол. — Что ты делаешь?! — крикнула Аля, пытаясь вырвать руку. — Учу, — спокойно сказал Аркадий. Он отпустил нож — тот упал на пол. Вместо этого он достал из кармана пузырёк. Хлоргексидин. С алкоголем. Аля не знала, что это — просто жидкость, похожая на воду. Аркадий вылил содержимое на рану. Аля заорала. Боль была нечеловеческой — как будто ладонь сунули в огонь. Она изогнулась всем телом, попыталась выдернуть руку, но Аркадий держал мёртвой хваткой. — Терпи! — сказал он. Голос стал твёрже. — Отпусти! — кричала Аля. — Больно! — А должно быть приятно? — он наклонился к ней. Их лица были в нескольких сантиметрах. — Это жизнь, Аля. Жизнь — это боль. Страх. Кровь. Чем раньше ты это примешь, тем легче тебе будет. — Ты ненормальный! — плакала она. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью на её руке. — Ты больной ублюдок! — Да, — сказал он. — Я больной. Но я живу. А ты — существуешь. Ты — тень. Ты боишься каждого шороха, каждого взгляда. Ты боишься мать, которая тебя била. Боишься школу. Боишься мужиков в клубе. Боишься всего, Аля. — Я не боюсь! — Боишься! — заорал он. Впервые по-настоящему громко. Стёкла в окнах задребезжали. — Боишься, потому что никогда не чувствовала настоящей боли! Только чужую! А свою прятала! Заплакала — и легла. Побили — стерпела. Избили — ушла. Но ты ни разу не дралась. Ни разу не ответила. Ни разу не ударила первой. Потому что боишься ответа! Аля рыдала. Уже в голос. Не стесняясь. Её рука горела огнём, но боль была не только в ладони. Он говорил правду. Грязную. Уродливую. Но правду. — Ты не зверь, — сказал Аркадий, уже тише, но не мягче. — Ты — жертва. Жертва обстоятельств, жертва родителей, жертва жизни. Но если ты хочешь быть с нами — ты должна перестать быть жертвой. — Как? — прошептала Аля сквозь слёзы. — Принять боль. Не бояться её. Учить её. Потому что боль — это единственное, что по-настоящему существует. Любовь, дружба — это иллюзия, химия, которую придумали слабаки. А боль — реальна. Её нельзя подделать. Нельзя купить. Нельзя выпросить. Боль можно только причинить. Или принять. Он сжал её раненую ладонь сильнее. Кровь потекла быстрее. Аля вскрикнула, но уже не пыталась вырваться. — Смотри на меня, — сказал он. Она посмотрела. Сквозь слёзы. Сквозь боль. — Ты сильная, — сказал он. — Или нет? Решай. Аля молчала. Смотрела. Потом медленно, очень медленно, перестала плакать. Слёзы высохли. Осталась только боль — тупая, пульсирующая, но уже не чужая. Своя. — Я сильная, — сказала она. Негромко. Но твёрдо. — Докажи. Она сама сжала его руку — в ответ. Кровь хлынула сильнее, но она не отпускала. — Доказала. Аркадий посмотрел на неё долгим взглядом. Потом усмехнулся — но не зло. Почти тепло. — Ладно, — сказал он. — Выдра. Принимаем. Он отпустил её руку. Аля откинулась на ящик, тяжело дыша. Посмотрела на свою ладонь — глубокий порез, края разошлись, сочилась кровь. Боль пульсировала в такт сердцу. — Нужно зашить, — сказала Варя. Она уже стояла рядом, сжимая в руке аптечку. — Не надо, — сказал Аркадий. — Пусть заживёт само. Шрам останется. Чтобы помнила. — Ты садист, — сказала Варя без злобы. — Только с теми, кто просит, — ответил он. Аля сидела, обхватив раненую руку здоровой. Кровь капала на пол. Боль не утихала, но она уже не плакала. Варя молча положила перед ней бинт и пластырь — не навязываясь, предлагая выбор. Аля взяла бинт. Замотала ладонь сама — криво, неловко, но крепко. Василич докурил сигарету, затушил об стену. — Арк, — сказал он. — Ты был жесток. — Надо, — коротко ответил Аркадий. — Ты сам-то веришь в то, что говоришь? Про боль? — Верю. — Он смотрел на свои руки — разбитые костяшки, старые шрамы. — Я тоже через это прошёл. Когда родители разводились. Когда меня никто не хотел. Когда я понял, что мир — это клетка, а люди — надзиратели. — И что тебя спасло? — спросила Аля. Аркадий поднял на неё глаза. — Варя, — сказал он. — И боль. В таком порядке. Варя подошла к нему, обняла со спины, положила подбородок на плечо. — Не слушай его, — сказала она Але. — Он псих. Но он прав: боль делает нас сильнее. Только не все это понимают. — А вы поняли, — сказала Аля. Не вопрос — утверждение. — Мы — да, — сказала Варя. — Теперь и ты, надеюсь. Аля посмотрела на свою перевязанную ладонь. Кровь проступала сквозь бинт — красными пятнами, похожими на цветы. Она сжала руку в кулак. Больно. Но терпимо. — Что дальше? — спросила она. — Дальше, — Аркадий встал, надел кожанку, — дальше учимся убивать. — Я готова, — сказала Аля. И в этот раз она не врала. Аркадий вышел из бара первым. Кожанка скрипела в тишине. Он не оборачивался — просто шёл к машине, засунув руки в карманы. Василич — за ним, чуть ссутулившись, с непогашенной сигаретой в зубах. Аля и Варя шли сзади. Ночь была холодной. Влажный ветер гнал по асфальту фантики и газеты. Где-то вдалеке горел одинокий фонарь — и тот мигал, как будто ему было всё равно. — Варь, — тихо спросила Аля, когда они отошли подальше. — Это просвещение... он со всеми так? — С теми, кто остаётся, — ответила Варя. Не оборачиваясь. — А с тобой было так? Варя остановилась. Повернулась к Але. Задрала рукав своей куртки — косухи старой, потёртой. Показала предплечье. Аля увидела шрамы. Неровные, белые, старые. Одни тонкие, как нитки — прошли десятилетия, а всё равно заметны. Другие — широкие, рубленые — как будто ножом. Третьи — как ожоги, кругами. — Это я себе сделала, — сказала Варя. — В четырнадцать. Когда поняла, что боль не страшна. Страшна пустота. А боль заполняет её. Хотя бы на время. — Зачем ты мне это показываешь? — Чтобы ты знала: я не судья. Я такая же, как ты. Только старше. И глупее. — Она усмехнулась, опустила рукав. — Мне понадобилось десять лет, чтобы перестать резать себя. Арку хватило одного удара по стене. — Он сумасшедший, — сказала Аля. — Он — сломанный, — поправила Варя. — Но нас всех сломали. Просто Арк решил ломать других. И себя. Это его способ жить. Она взяла Алю за подбородок, повернула её лицо к свету фонаря. — У тебя глаза сейчас такие же, как у меня тогда. Пустые. Но там, в глубине, есть что-то. Я вижу. — Что? — Злоба, — сказала Варя. — Злоба на всех. И это хорошо. Злоба согревает. Лучше, чем любовь. Она отпустила Алю и пошла дальше. Аля пошла следом, сжимая забинтованную ладонь. Боль уже стала привычной — тупой, пульсирующей, почти родной. «Злоба, — подумала она. — Может, она и права». Это случилось на пустынной дороге. Мост через железнодорожные пути, фонари не горят, темно — хоть глаз выколи. Аркадий вёл не быстро — шестьдесят, не больше. Дорога была плохой, ямы, заплатки, после дождя скользко. Вдруг из темноты, с обочины, прямо перед носом вылетел «жигулёнок» — копейка, ржавая, с битым крылом. Аркадий ударил по тормозам. «Шестёрка» завизжала покрышками, занесла корму — но он выровнял. Встали в паре сантиметров от бампера копейки. — Мать твою! — выругался Аркадий. — Что случилось? — спросила Варя, ударившись головой о стекло. — Подстава, — сказал Василич спокойно. — Смотри. Из копейки вышел мужик. Лет тридцати, бритый, в спортивном костюме — синем, с лампасами. На ногах — кроссовки с белыми носками. Лицо — наглое, уверенное. Прищурился, подошёл к водительской двери, постучал костяшками по стеклу. Аркадий опустил стекло. — Ты чё, козёл? — сказал мужик. Голос — сиплый, прокуренный. — Ты чё творишь, а? Мою тачку чуть не разбил! — Ты сам вылетел, — спокойно сказал Аркадий. — Я вылетел? — мужик повысил голос. — Ты, кусок, меня подрезал! Ты за рулём, ты и отвечаешь! Он наклонился, заглянул внутрь. Увидел Варю — присвистнул. Увидел Алю — осклабился. Увидел Василича — на секунду скис, но быстро взял себя в руки. — Вы, братцы, теперь должны мне, — сказал он. — Тыщонку. За моральный ущерб. Иначе я ментуру вызову. А у вас там, — он кивнул на Варю и Алю, — поди не все трезвые, да? И возраст? — Он посмотрел на Алю. — А этой вообще сколько? Шестнадцать? С ментами разговаривать будешь, козёл. Аркадий молчал. Смотрел на него сквозь стёкла очков — которые, кстати, он так и не снял. В темноте мужик не видел его глаз. — Ты глухой? — спросил автоподставщик. — Я сказал — тыщонку. И выхожу. Варя усмехнулась. Василич тяжело вздохнул. Аля сжала забинтованную ладонь, чувствуя, как под бинтом пульсирует кровь. Аркадий открыл дверь. Он вышел из машины плавно, как кошка. Автоподставщик сделал шаг назад — что-то в этом парне было не так. Слишком спокоен. Слишком расслаблен. — Слушай, мужик, — начал он, — ты не кипятись. Я по-хорошему. Тыщонка — и мы разошлись. Аркадий снял очки. Положил их в карман кожанки. Посмотрел автоподставщику в глаза. В темноте его зрачки расширились, стали почти чёрными, бездонными. — Тыщонка, говоришь? — переспросил он. — Ну. Или больше. Как договоримся. — По-хорошему? — По-хорошему. Аркадий улыбнулся. А потом сделал шаг вперёд, схватил автоподставщика за шкирку — резко, как хватают котёнка, который нашкодил — и потащил на обочину. — Ты чё! — заверещал мужик. — Ты чё, мент? Пусти! Аркадий не пустил. Он затащил его в темноту, за машину, подальше от фар. Остановился. В одной руке держал воротник спортивного костюма, другой — вытащил нож. Тот самый. Финку. — Нож! — мужик заорал. — У него нож! Люди! Помогите! Никто не помог. В машине Варя смотрела в боковое зеркало. Василич закрыл глаза. Аля смотрела прямо — в темноту, откуда доносились звуки. — Не надо! — кричал автоподставщик. — Я заплачу! Я всё отдам! — Поздно, — сказал Аркадий. Он перерезал ему горло. Быстро. Профессионально. Если можно назвать профессионалом того, кто учился на трупах. Мужик захрипел, схватился за шею, осел на колени, потом упал лицом вниз. Ноги ещё дёргались несколько секунд. Потом затихли. Аркадий вытер нож о его спортивный костюм. Потёр лезвие о траву. Спрятал в карман. Вернулся к машине. Сел на водительское сиденье. Захлопнул дверь. — Едем, — сказал он. Варя наклонилась, поцеловала его в щёку — пахло железом и кровью. — Мог бы просто прогнать, — сказала она. — Мог бы, — согласился Аркадий. — Но это было бы не так убедительно. Он посмотрел в зеркало заднего вида — на Алю. — Ты видела? — спросил он. — Видела, — сказала Аля. Голос не дрогнул. — Это самый короткий урок. Если кто-то угрожает — убей первым. Не дожидайся, пока он сделает шаг. Поняла? — Поняла. — Что ты поняла? — Что люди сами просят, — сказала Аля. — Когда лезут. Аркадий усмехнулся — первый раз за вечер по-настоящему, а не криво. — Умная девочка, — сказал он. «Шестёрка» тронулась с места, оставляя на обочине тело. Кто найдёт — неизвестно. Может, завтра утром. Может, никогда. Девяностые — время мусорщиков. Аля смотрела в окно, на убегающую темноту, и чувствовала, как в груди растекается что-то новое. Не боль. Не злобу. Спокойствие. Она приняла выбор. 9 глава: Деньги, деньги, деньги! Аля проснулась от скрипа входной двери. На диване она спала одна — Варя, услышав шаги в подъезде, вскочила и вышла в коридор, накинув халат. Аля села, протёрла глаза. За окном ещё было темно — но уже не по-ночному, а по-утреннему. Серая хмарь, которая бывает в пять утра, когда город ещё спит, но дворники уже гремят метлами. Из коридора донеслись голоса. Варин — сонный, но ласковый. И Аркадия — бодрый, даже весёлый. Слишком весёлый для человека, который вернулся под утро. Аля встала, натянула поверх майки Варьину клетчатую рубашку — велика, пахнет чужим табаком — и вышла в коридор. Аркадий стоял у вешалки, стягивал кожанку. Лицо у него было — улыбчивое, расслабленное. На щеке — царапина, свежая, не глубокая. На костяшках — бинты свежие, белые, без крови. Очки сидели криво — он поправил их, когда увидел Алю. — А, Выдра, — сказал он. — Доброе утро. — Доброе, — ответила Аля. Варя подошла к нему, взяла за подбородок, поцеловала — быстро, по-хозяйски. Отстранилась, заглянула в глаза. — Ну? — спросила она. Аркадий широко улыбнулся. Не своей обычной — кривой, холодной. А настоящей. Открытой. Почти детской. — Получилось, — сказал он. Варя выдохнула — как будто задерживала дыхание всю ночь. — Всё? — Всё. И даже больше. Он кивнул в сторону двери. — Собирайтесь. Едем. — Куда? — спросила Аля. — К нам домой, — сказал Аркадий. — Настоящий. По дороге к Василичу Варя дремала, положив голову на плечо Аркадию. Аля смотрела в окно — на просыпающийся город, на редкие машины, на старух с авоськами, на первые лучи солнца, которые пробивались сквозь тучи. «Настоящий дом, — думала она. — А где я жила до этого — ненастоящий?» Она не знала ответа. Но чувствовала — что-то меняется. «Шестёрка» остановилась у знакомой девятиэтажки. Аркадий вышел, постучался в дверь Василича — коротко, громко. Открыла Зинаида. На этот раз одетая — в юбку и кофту, с собранными волосами. Без косметики, но свежая. Видно, спала хорошо — или хотя бы спокойно. — Здрасьте, — сказала она. — Здравствуйте, — ответил Аркадий. — Василич дома? — Ждёт вас. — Она посторонилась. — Проходи. — Мне бы его на час. Или больше. — Я знаю. — Зинаида посмотрела на машину — на тени в салоне, на Варю, на силуэт Али. — Девочку взяли? — Да. — Сирота? — Почти. Зинаида кивнула, как будто поняла всё. Или не хотела понимать. — Вася, — крикнула она в квартиру. — Твои пришли. Василич вышел — в телогрейке, с сигаретой за ухом, с усами, которые сегодня были особенно аккуратно подкручены. — Здорово, — сказал он Аркадию. — Здорово. Поехали. Они уже развернулись к выходу, когда Зинаида сказала: — Аркадий. Останьтесь на минуту. Василич замер. Посмотрел на жену. Потом на Аркадия. — Я быстро, — сказал Аркадий и кивнул, чтобы Вася ждал в машине. Василич вышел. Зинаида закрыла дверь. Они остались вдвоём в маленькой прихожей. Пахло борщом, старыми обоями и ещё чем-то — тревогой. — Садитесь, — сказала Зинаида, кивнув на табурет. — Лучше стоя, — ответил Аркадий. — Я не задержусь. Зинаида посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Женщина, которая видела войну, похороны, развал страны. Которую не обманешь кожанкой и улыбкой. — Вы, Аркадий, — сказала она, — не плохой человек. Но и не хороший. Вы опасный. — Я знаю. — Вася — он слабее. Не телом — душой. Вы его собою ведёте. — Он сам идёт, — сказал Аркадий. — Может быть. Но вы отвечаете за него. Если с ним что-то случится — я не прощу. Себе. И вам. — Со мной ничего не случится, — сказал Аркадий. — Я не из тех, кто подставляет. Зинаида усмехнулась. Невесело. — Верю. Не знаю почему, но верю. Она шагнула к нему, поправила воротник его кожанки — материнским жестом, от которого Аркадий на секунду опешил. — Вы молоды, — сказала она. — У вас вся жизнь впереди. Не тратьте её на одну лишь тьму. Аркадий не ответил. Развернулся и вышел. Зинаида смотрела ему вслед. Потом вздохнула — тяжело, как вздыхают люди, которые уже всё сказали, но ничего не изменилось. Они приехали к бару «У Гриши». Но это был не тот бар, который Аля помнила по рассказам. Не тёмное, вонючее, заброшенное место с трупным запахом. Дверь была новая — железная, с мощным замком. Аркадий открыл её ключом, который достал из внутреннего кармана. — Проходите, — сказал он, широко распахивая дверь. — Добро пожаловать. Они вошли. Аля ахнула. Внутри было светло. Не от люстры — от ламп дневного света, подвешенных к потолку. Пол был вымыт — не просто метлой, а с хлоркой. Пахло свежей краской, деревом, оружейным маслом. Столы убраны. Вместо них — длинный стол в центре, накрытый клеёнкой. На столе — карта города, несколько пистолетов, коробки с патронами, рация. В углу — старый холодильник, включённый, гудит. Рядом — электроплитка, чайник. — Вы тут жить будете? — спросил Василич, оглядываясь. — База, — сказал Аркадий. — Тут будем собираться, хранить оружие, обсуждать планы. А ночевать — кто где. У меня пока квартира. Варя прошла к дальней стене. Там висело зеркало — не просто так, а нараспашку. Она дёрнула за рамку — зеркало отъехало в сторону, открывая нишу. В нише стояли стволы. Не два, не три. Восемь. Восемь пистолетов — ТТ, Макаровы, один наган старый, с барабаном. Два автомата — Калашниковы, короткие, «КСУ». Обрез. Ножи — армейские, охотничьи, самодельные. Боеприпасы — коробками. — Святые угодники, — выдохнул Василич. — Откуда? — Человек, — коротко ответил Аркадий. — Который не задаёт вопросов. Аля стояла в центре комнаты, вертела головой. Всё это было похоже на кино. На боевик, который показывают по видео в плохом качестве. Но она стояла внутри этого кино. — Аля, — позвал Аркадий. Она подошла. Он взял со стола пистолет — Макарова, маленький, лёгкий — и вложил ей в руку. — Держи. Ладонь горела — старый порез отозвался болью. Но Аля не выпустила. Сжала пальцы. Холодный металл. Тяжёлый. — Научишься стрелять, — сказал Аркадий. — Через неделю сама сможешь держать дистанцию. — А если не смогу? Он посмотрел на неё. Без злости. Без жалости. — Сможешь. Ты — Выдра. Выдры не тонут. Варя подошла к Але, положила руку на плечо. — Я тоже когда-то не умела, — сказала она. — А теперь — вон. — Кивнула на стену, где в нише блестели стволы. — Рука не дрожит. Василич сел за стол, постучал по карте пальцем. — Где теперь орудуем? — спросил он. Аркадий подошёл, наклонился над картой. — Есть одно место. Частная точка. Крупный браток держит подпольное казино. Там всегда наличка. И охрана — человек пять. — Пять — это много, — сказал Василич. — Для нас — норма. — Берём Алю? — спросил Василич. — Нет, — сказал Аркадий. — Пока нет. Она будет смотреть. Издали. В бинокль. Он повернулся к Але. — Твоя задача — не вмешиваться. Просто смотреть. И запоминать. Чтобы потом, когда настанет твой час, ты знала, как работает команда. — Я поняла, — сказала Аля. Она опустила пистолет на стол, села на стул. Посмотрела на свои руки — левая в бинте, правая ещё не битая. Но уже не чистые. — Арк, — сказала она. — А ты не боишься, что я сломаюсь? Испугаюсь в последний момент? Предам? Аркадий усмехнулся. — Ты? Предашь? — Он покачал головой. — У тебя нет никого кроме нас. Как и у нас — нет никого кроме тебя. Мы все — одно стадо. А в стаде не предают. Потому что некуда. Аля кивнула. Варя включила чайник. Достала из холодильника хлеб, колбасу, масло. — Завтракаем, — сказала она. — А потом — работать. Они сели за стол вчетвером: беглая девочка, рыжая убийца, социопат в кожанке, старый вояка с усталыми глазами. Завтракали на базе, где пахло оружием и свободой. За окном всходило солнце — жёлтое, тусклое, сквозь тучи. Девяностые продолжались. После завтрака никто не мыл посуду. Аркадий встал, достал из ниши за зеркалом чёрный пакет. Бросил на стол. Внутри что-то зашуршало — ткань, резина, пластик. — Надевайте, — сказал он. Варя запустила руку в пакет первой. Вытащила маску — чёрную, из плотной ткани, с вышитыми белыми нитками буквами. «ЛИСА». Прорези для глаз, чуть приподнятые уголки — словно улыбка. — Красиво, — сказала она и натянула. Василич взял свою — «МЕДОЕД». Наморщил лоб, надел. Маска сидела плотно, закрывая пол-лица, оставляя снаружи только усы и седые брови. — Не жмёт, — сказал он. — И то хлеб. Аля взяла свою — «ВЫДРА». Буквы тонкие, изогнутые, как волны. Ткань пахла новой — краской, может, или тем составом, которым пропитывают, чтобы не бояться крови. Она надела. Маска была тёплой, почти ласковой. Глаза смотрели из прорезей — две тёмные дыры. Аркадий последним достал свою — «КРОКОДИЛ». Буквы крупные, рубленые, как зубы. Он натянул маску, поправил очки поверх — линзы блеснули из прорезей странно, по-змеиному. — Ну, звери, — сказал он. — Погнали. Они вышли из бара. «Шестёрка» завелась с полоборота. Аркадий вёл — сосредоточенно, холодно. Варя рядом, сжимает в руке автомат — короткий АКС, ствол упирается в пол, глушитель снят, чтобы громче. Василич на заднем сиденье перезаряжает пистолет — щёлк, щёлк, проверяет магазин. Аля рядом с ним — в бинокль не смотрит, он в футляре на шее. — Не бойся, — сказал Василич. — Они не люди. — Кто — они? — спросила Аля. — Те, кого мы сегодня убьём. Они подъехали к знакомому зданию. Казино располагалось в бывшем Доме культуры — двухэтажное, с колоннами, с разбитыми ступенями. Вывески нет — только табличка «ЧОП» на двери. Внутри — игровые автоматы, рулетка, карты. Аля узнала район. Это было в двух домах от её девятиэтажки. — Здесь отец играл, — сказала она. — Проиграл всё. И потом пил. — Сегодня он уже не придёт, — сказал Аркадий. — Закроем лавочку. Он развернул машину, заехал за угол парковки. Заглушил двигатель. — По плану: я и Варя — с парадного. Вася — через чёрный ход. Аля, ты — на крыше соседнего гаража. С биноклем. Смотри. Не лезь. Если что — сиди тихо. Поняла? — Поняла, — сказала Аля. — Если услышишь выстрелы — не беги. Если увидишь бегущих — не кричи. Ты — наблюдатель. Твоя работа — запомнить. Потом расскажешь. — А если меня увидят? — Не увидят, — сказала Варя, обернувшись. — Ты — тень. Тени не видят. Они вышли. (Здесь идеально подойдёт песня Агата Кристи - Как на войне — буквально поётся про жестокость и боль) Аля забралась на гараж — старый, бетонный, с плоской крышей. Легла на живот, достала бинокль. Настроила резкость. В перекрестье — вход в казино. Аркадий и Варя подошли к дверям. Охранник — здоровый, в камуфляже, с рацией — поднял руку. — Стоять. Обыск. Аркадий не остановился. Он выстрелил первым — из автомата, в упор. Охранника отбросило на дверь, лицо исчезло в красном тумане. Дверь распахнулась. И они вошли. Аля видела всё. Сначала — темноту, вспышки выстрелов. Потом — свет, который залил зал, когда Варя нажала на рубильник. Обычный ДК: колонны, лепнина на потолке, люстры, которые не зажигались уже год. Игровые столы, рулетка, автоматы — «однорукие бандиты», мигающие лампочками. Люди. Охранники — ещё трое, с пистолетами. Игроки — человек десять, в пиджаках, в спортивных костюмах, с сигаретами в дрожащих руках. Крупье в бабочках. Девушки в коротких платьях — разносили выпивку, замерли с подносами. — Всем лежать! — крикнул Аркадий. — Это налёт! Кто-то не послушался. Охранник за стойкой выхватил пистолет — Аркадий срезал его очередью. Тело дёрнулось, упало, разбив витрину с сигаретами. Потом началось. Варя двигалась как в прошлый раз, но быстрее. Злее. Она стреляла короткими очередями — не глядя, но попадая. Потому что уже не смотрела — чувствовала. Кровь брызгала на стены, на игровые автоматы, на белые рубашки крупье. Кто-то упал — она перешагнула, стреляя в следующего. Аркадий смеялся. Громко, открыто, заливисто — как ребёнок на карусели. Он бил прикладом — тех, кто подходил слишком близко. Кого-то схватил за волосы, протащил по столу с рулеткой, разбил ему голову о колесо — раз, другой, третий, пока колесо не сломалось, а лицо не перестало быть лицом. — Весело! — крикнул он Варе. — Очень! — ответила она. Острекот автоматов, крики, стекло, падающее со звоном. Кто-то пытался убежать к чёрному ходу — там его ждал Василич. Две короткие очереди — и тела упали на пороге, заблокировав дверь. — Чисто! — крикнул Василич. В зале остались трое. Охранник, который бросил оружие и встал на колени, подняв руки. Крупье — молодой, бледный, без бабочки — она слетела, когда он падал. И женщина — игрок, в норковой шубе, с накрашенными губами, которая не кричала, а смотрела широко открытыми глазами. Аркадий подошёл к охраннику. — Скажи что-нибудь, — сказал он. — Не убивайте, — прошептал охранник. — У меня дети. — У всех есть дети, — сказал Аркадий. Он выстрелил в голову. Охранник упал навзничь, раскинув руки — как Христос, только без креста. Крупье попытался бежать. Варя догнала его в два шага, ударила ногой под колено, он упал лицом вниз. Она наступила ему на спину, приставила пистолет к затылку. — Скажи «прощай», — сказала она. — П-прощай, — прошептал крупье. Она выстрелила. Женщина в шубе стояла на месте. Не двигалась. Только губы шевелились — молитва? Имя сына? Аля не слышала. Аркадий подошёл к ней. Посмотрел в глаза — свои, сквозь прорези маски. — Ты видела наше лицо? — спросил он. — Н-нет, — заикаясь, ответила женщина. — Правильно. Потому что его нет. Он выстрелил ей в грудь. Она упала на спину, шуба распахнулась, под ней оказался старый халат — домашний. Она пришла в казино из дома, не переодеваясь. За стеной послышался шум. Топот. Голоса. — Менты, — сказал Василич, заглянув в окно. — Две машины. — Сколько? — спросил Аркадий. — Четверо. Может, пятеро. — Встретим. Патруль вбежал через парадный вход — двое с пистолетами, двое с автоматами. Увидели бойню — замерли на секунду. Секунда стала последней. Варя ударила первой — очередь из угла, с пола. Двое упали, третий успел выстрелить — пуля ушла в потолок, сбив кусок лепнины. Аркадий вскочил из-за стойки, добил его в упор. — Брать живыми? — спросил кто-то из ментов. Не успели. Василич зашёл сбоку, короткая очередь — и четвёртый упал, хватаясь за горло. Пятый попытался выбежать — Аркадий достал его на крыльце. — Все, — сказал Варя. — Чисто. — Выносим бабки, — сказал Аркадий. Они собрали деньги — пачки, рассыпанные по столам, выдвижные ящики касс. Бросили в мешки — чёрные, мусорные. Сцена 8. Совместное убийство В углу зала, за колонной, кто-то зашевелился. Раненый охранник — первый, которого Аркадий сбил с ног, но не добил. Он лежал на боку, дышал тяжело, сквозь хрип. Глаза — мутные, но живые. — Ещё один, — сказала Варя. Аркадий подошёл. Охранник попытался поднять руку — то ли защититься, то ли просить пощады. — Не надо, — прошептал он. — Вместе? — спросил Аркадий, глядя на Варю. — Вместе, — кивнула она. Они встали по обе стороны головы охранника. Аркадий поднял ногу. Варя — тоже. — На счёт три, — сказал Аркадий. — Раз. Два. Он не сказал «три». Они наступили одновременно. Ботинки — тяжёлые, с железными носами — раздавили череп. Хруст был мокрым, звонким, как ветка под ногой. Кровь и серое брызнули на пол. Варя рассмеялась. Аркадий — тоже. — Идеально, — сказал он. Аля смотрела в бинокль. Её не тошнило. Не страшно. Не весело. Пустота. Она рассматривала лужу крови на полу казино, которая растекалась, как цветок. Они выбежали из казино — в масках, с мешками денег, с оружием. Аркадий прыгнул за руль, завёл двигатель с полоборота. Варя сняла маску на ходу — волосы взмокли, прилипли ко лбу. Она повернулась к Аркадию, схватила его за ворот, притянула к себе, поцеловала взасос — жадно, глубоко, как целуют после войны. Он ответил — одной рукой держал руль, другой прижал её к себе. — Люблю, — сказал он, оторвавшись. — А я тебя, — ответила она. Машина рванула с места. Аля сидела на заднем сиденье, сжимая бинокль в руках. В окне проплывали дворы, гаражи, панельные девятиэтажки. Её район. Её дом. Она подняла бинокль к глазам — автоматически, не думая. Навела на знакомый балкон, седьмой этаж, угловая квартира. На балконе стояла женщина. В халате. С сигаретой. Со спутанными волосами. Смотрела вниз — на двор, на гаражи, на пустоту. Мать. Аля видела её лицо крупным планом: чёрные круги под глазами, морщины, которых не было год назад. Губы, которые что-то шептали — может, молитву. Может, проклятие. Может, имя дочери. Аля опустила бинокль. — Кто там? — спросил Василич. — Никто, — сказала Аля. Она положила бинокль на колени, сжала его пальцами — забинтованными, с проступающей кровью. Она не чувствовала ничего. Ни любви. Ни обиды. Ничего. — Мать? — догадалась Варя. — Да. — Видела тебя? — Не знаю. — Если видела — сейчас заявит. — Не заявит, — сказала Аля. — Она боится ментов. Своих проблем полно. Варя кивнула, отвернулась к окну. Аркадий вёл машину быстро, на грани. Дворы сменялись пустырями, пустыри — промзонами. — Куда теперь? — спросил Василич. — На базу, — сказал Аркадий. — Делить бабки. Аля смотрела в окно, на убегающий город. На дома, где люди жили, не зная, что сегодня в их дворе произошла бойня. Что их соседи, друзья, знакомые — кто-то из них лежит в луже крови, а кто-то уехал в машине с мешком денег и с маской на лице. Она поднесла руку к лицу — маска «ВЫДРА» всё ещё сидела на ней. Ткань пропиталась потом, но не кровью. Её кровь была внутри. «Я — Выдра, — подумала она. — Я не тону. Я не боюсь. Я больше никого не боюсь». Она посмотрела на мать в последний раз — через бинокль, на выдохе. Та всё стояла на балконе, смотрела в никуда. Машина свернула за угол, и балкон исчез. Аля закрыла глаза. И улыбнулась. 10 глава: Разрядка Дверь квартиры захлопнулась с глухим, утробным звуком. Аркадий вжал Варю в стену прихожей, не дав ей снять куртку. Его руки — в бинтах, с запёкшейся кровью на костяшках — скользнули под её свитер, нащупали горячую кожу поясницы. Она выгнулась навстречу, вцепилась пальцами в его волосы, дёрнула, заставляя запрокинуть голову, и впилась поцелуем в его шею — жадно, почти больно. — В спальню, — выдохнула она. — Не дойду, — ответил он хрипло. Они двигались по коридору сплетённым клубком, сбивая с вешалки куртки, задевая плечами косяки. Ботинки — не снятые, грязные, со следами той крови — путались в пороге комнаты. Варя первая упала на диван — старый, продавленный, застонавший пружинами под тяжестью двух тел. Аркадий навис сверху, стягивая с неё свитер через голову — вместе с майкой, вместе с цепочкой, которая звякнула и упала на пол. — Слепой? — спросила она, дёргая пуговицы на его рубашке. — Терпи, — усмехнулся он, разрывая ткань. Она засмеялась — коротко, обрывисто, и смех перешёл в стон, когда он сжал её бёдра, вжимая в продавленный диван. Аля закрыла за собой дверь на кухню. Не потому, что боялась увидеть лишнее — она уже видела достаточно в этом мире. Просто ей нужно было пространство. Тишина. Или её подобие. Она села на табурет — тот самый, где Аркадий пытал её прошлой ночью. Поджала колени к груди, обхватила их руками. Стены в квартире были тонкими. Она слышала всё. Как Варя дышит — часто, с присвистом, как загнанный зверь. Как Аркадий что-то шепчет — не разобрать слова, только глухой, вибрирующий шёпот. Как скрипят пружины дивана — сначала редко, потом чаще, сбивчиво, почти в такт с их дыханием. Аля опустила голову на колени, закрыла уши ладонями. Но звук проходил сквозь пальцы — тягучий, низкий, почти песенный. «У них нет стыда, — подумала она. — У них вообще ничего нет. Только друг друг. И кровь. И это». Она не завидовала. Не брезговала. Ей было просто — неловко. Как будто она подглядывает в замочную скважину, хотя дверь открыта настежь. Где-то на третьем стоне Вари — особенно пронзительном — раздался стук. Три удара. Робких. Нерешительных. Из коридора, с лестничной клетки. — Эй, — донёсся приглушённый мужской голос. — Тише там… Люди спят… Аля замерла. Выпрямилась на табурете, прислушиваясь. Из спальни — ни звука. Ни реакции. — Эй! Соседи! — снова стук, чуть громче. — Угомонитесь! И снова тишина. Только скрип дивана — ритмичный, неумолимый. Потом голос Вари — не отвечать соседу, а Аркадию: — Не останавливайся. Он не остановился. Аля слышала, как сосед постоял за дверью, выругался — негромко, себе под нос — и затих. Шаги удалились. Хлопнула где-то далеко дверь. — Он ушёл, — прошептала Аля в пустоту. Никто не ответил. Тот сосед — с третьего этажа, дядька Витя — вернулся в свою квартиру, закрыл дверь на все замки. — Ну что? — спросила жена. — Брехня. — Сама видела. Он ножом в подворотне размахивал. А потом тот мент куда-то делся. Не нашли. Дядька Витя помолчал, глядя в пол. — Ладно, — сказал он. — Пусть орёт. Может, успокоится. — Или убьёт кого, — вздохнула жена. Они выключили свет и легли спать, стараясь не слушать звуки сверху. В квартире наконец стало тихо. Сначала — только тяжёлое дыхание, всхлипы, шепот. Потом — шаги босых ног по линолеуму, плеск воды в ванной, скрип крана. Аля сидела на кухне, прижав ладони к ушам, даже когда всё уже закончилось. В дверях появилась Варя — босиком, в одной футболке (Аркадиевой, слишком большой), с мокрыми волосами, с раскрасневшимся лицом. Увидела Алю — замерла на секунду. — Ты здесь? — спросила она. — А где мне быть? — ответила Аля, не поднимая головы. Варя прошла к холодильнику, достала бутылку воды, отпила прямо из горла. Поставила на стол. — Ты всё слышала? — Всё. Варя не смутилась. Не извинилась. — Мы не скрываем, — сказала она. — У нас нет секретов. Друг от друга — тем более. — Я знаю, — сказала Аля. Варя взяла её за подбородок — как тогда, в баре — заставила поднять голову. — Ты злишься? — спросила Варя. — Нет. — Брезгуешь? — Нет. — А что тогда? Аля посмотрела на Варю. На её футболку — на вырез, на следы от поцелуев на шее. На глаза — довольные, сытые, почти кошачьи. — Вам хорошо, — сказала Аля. Варя улыбнулась — не насмешливо, скорее грустно. — Нам — да. А тебе будет когда-нибудь. Обещаю. Она отпустила Алю, забрала воду и ушла в спальню. Аля осталась одна. В темноте кухни, при свете фонаря из окна, она смотрела на свои руки. На бинты. На шрам, который ещё не зажил. «Когда-нибудь, — повторила она про себя. — Когда-нибудь». Она не знала, верит ли в это. Но сидеть и ждать — уже умела. Деньги пахли типографской краской и потом. Василич высыпал их на стол — не все, конечно, а свою долю. Пачки — вперемешку, тысячные, пятисотенные, доллары, даже пара немецких марок. Бросил всё в кучу, как картошку на рынке. — Это наше, — сказал он. Зинаида сидела напротив. В том же синем халате, с распущенными волосами — она уже собиралась спать, но когда муж вошёл с пакетом, полным денег, села за стол и не вставала. Она подперла голову рукой. Смотрела на пачки. На мужа. Снова на пачки. — Вася, — сказала она тихо. — Это всё… это точно законно? — Нет, — сказал Василич. — Не точно. Совсем не законно. — Я не о том. Я о другом. — Она понизила голос, хотя в квартире никого не было. — Ты убил кого-то? Василич взял пачку тысячных, положил на ладонь, взвесил. — Ты хочешь знать правду? — Хочу. — Я был там. — Он положил пачку обратно. — Но не сам. Мы были вчетвером. — С тем… Аркадием? И с рыжей? — Да. И с девочкой. Зинаида закрыла глаза на секунду. Когда открыла — в них стояли слёзы, но она не плакала. Только смотрела. — Что нам с этим делать, Вася? — Не знаю, — честно сказал он. — Но деньги — это деньги. Мы расплатимся с долгами. Купим тебе новую шубу. Починим машину. — А ты? — спросила Зинаида. — Тебя не посадят? — Посадят, если узнают. Но не узнают. — А если он… — она не договорила. — Кто — он? — Аркадий. Если он подставит? Василич смотрел на неё долго, тяжело. Потом взял её руку — холодную, с набухшими венами — и прижал к своей щеке. — Не подставит, — сказал он. — Он зверь, но своё стадо не бросает. — Откуда ты знаешь? — Чую, — сказал Василич. — Как в афганском кишлаке чуял, кто друг, а кто враг. Этот — друг. Сломанный, дикий, но друг. Зинаида выдернула руку. Встала, прошла к плите, включила чайник. — Делай что хочешь, — сказала она, не оборачиваясь. — Но если тебя убьют — я не переживу. — Не убьют, — сказал Василич. Он убрал деньги в тумбочку, запер на ключ. Подошёл к жене, обнял сзади. Она не отстранилась, но и не прижалась. — Я люблю тебя, Зин. — Знаю, — сказала она. — Но любовь не оправдывает того, что ты делаешь. — А что оправдывает? — Ничего, — сказала она. — Ничего в этом мире уже не оправдывает. Зинаида разлила чай по кружкам. Они пили молча, глядя в окно на темнеющий двор. Аркадий вышел из спальни в одних штанах — джинсах, расстегнутых, на босу ногу. Тело — жилистое, в мелких шрамах. Костяшки перевязаны свежими бинтами. На груди — родинка, на плече — старый ожог (кто-то когда-то приложил сигарету? сам? он не рассказывал). Он не заметил Алю сразу — подошёл к раковине, налил стакан воды из-под крана, выпил залпом. Вытер губы тыльной стороной ладони. Только потом повернулся и увидел её — сидит за столом, поджав колени, смотрит на него. — Ты не спишь? — спросил он. Голос — хриплый, после секса, после адреналина. — Не сплю, — сказала Аля. Он сел напротив — на тот же стул, с которого несколько дней назад учил её боли. Но сейчас он был другим. Уставшим. Не опасным. — Как рука? — спросил он, кивнув на забинтованную ладонь. — Болит, — сказала Аля. — Это хорошо. Боль — контроль. — Знаю. Ты уже говорил. Он усмехнулся — беззлобно. — Ты, Выдра, я смотрю, быстро учишься. — Плохие ученики не выживают, — сказала Аля. Аркадий посмотрел на неё долгим взглядом. В полумраке кухни, без очков, он выглядел почти человеком. Почти живым. — Ты боишься меня? — спросил он. — Должна? — Не должна. Я просто спросил. — Нет, — сказала Аля. — Не боюсь. — А чего ты боишься? Аля подумала. — Себя, — сказала она. — Что стану такой, как вы. — А это плохо? — Не знаю. — Она опустила глаза. — Может, это единственное, что может меня спасти. Аркадий хотел что-то сказать, но из спальни донесся голос Вари: — Арк! Иди сюда! Он встал. — Спи, — сказал он Але. — Завтра много дел. — Каких? — Тебя научим стрелять. Не из игрушек, из настоящих стволов. Он развернулся и ушёл в спальню, прикрыв за собой дверь. Но не до конца — Аля снова услышала шёпот, смех, скрип пружин. — Вот же… — прошептала она, вздохнула. Встала, налила себе воды, выпила. Села обратно за стол. Уснувшая кухня. Тикающие часы. Свет фонаря из окна, падающий на клеёнку в цветочек. «Завтра, — подумала Аля. — Завтра я буду учиться стрелять». Она положила голову на сложенные руки. И закрыла глаза. Спать на кухне было неудобно, но привычнее, чем на диване, где только что двое людей любили друг друга так, как будто завтра война. Может, так оно и было.