Кровь на челюстях

11 глава: Ранение Новая точка стояла в промзоне — бывший склад, обнесённый колючей проволокой, с воротами, которые открывались только по сигналу. Здесь торговали не наркотой — чем-то хуже. Оружием. Или людьми. Звери не вдавались в подробности. Заказчик заплатил — они приехали. — Чистка, — коротко сказал Крокодил, выходя из машины. Маски были на них с самого утра. «КРОКОДИЛ», «ЛИСА», «МЕДОЕД». «ВЫДРА» в этот раз осталась в «шестёрке» — за рулём, с ключом зажигания в замке, с биноклем на коленях. — Сиди, — сказал Крокодил, даже не обернувшись. — Заведешь, если что. — Если что — что? — спросила Выдра. — Если мы не вернёмся. Он сказал это буднично, как говорят «если хлеб закончится — купишь». И пошёл. Лиса и Медоед — за ним, на расстоянии, как тени. Выдра смотрела в бинокль. Видела, как они вошли внутрь. Как охранник у входа упал, даже не вскрикнув. Как дверь за ними закрылась. Потом — тишина. Внутри склада было темно и пахло сыростью, железом и страхом. — Все на пол! — крикнул Крокодил, вскидывая автомат. Свет включился — желтый, вонючий, от ламп дневного света, которые моргали и гудели. Внутри оказались люди. Много. Два десятка. Охрана — человек шесть, с автоматами. Остальные — скрученные, связанные. Те, кем торговали. И те, кто торговал. — Это не по плану, — сказал Медоед. — Нас заказали на охрану, а тут… — Похер, — сказал Крокодил. — Чистим всех. Стрельба была короткой и грязной. Крокодил бил очередями — длинными, не жалея патронов. Падали охранники, падали торговцы, падали те, кого охраняли. Кровь на бетонном полу растекалась чёрными лужами. Лиса работала с пистолетом — коротко, экономно. Голова — выстрел, голова — выстрел. Раненых не добивала — они умирали сами. Медоед держал тыл — короткими очередями отсекал тех, кто пытался убежать к чёрному ходу. — Десять, — считал он про себя. — Одиннадцать. Двенадцать. — Хватит считать, — крикнул Крокодил. — Помогай чистить! — Я чищу! Где-то слева, у стеллажа с ящиками, зашевелился один из охранников — не добитый, мёртвый? Нет. Он поднял руку. В руке — пистолет. Лиса не заметила. Выстрел прозвучал резко, сухо, как хлопок бича. Лиса вскрикнула — коротко, удивлённо — и схватилась за бедро. Сквозь пальцы потекла кровь — тёмная, густая, как варенье. — Сука, — выдохнула она и упала на колено. Медоед увидел. Рёв, который вырвался из его груди, не был человеческим. Не звериным — даже звери так не рычат. Это был звук рвущейся связки, ломающегося внутри. Он кинулся на обидчика — старый, с седыми усами, с больным плечом — кинулся, как на амбразуру. Вторая пуля нашла его — прострелила плечо, разорвала мышцу, вылетела сзади фонтаном крови. Медоед покачнулся, но не упал. Добежал до охранника, ударил его прикладом в лицо — раз, другой. Лицо превратилось в кашу, но охранник был уже мёртв после первого удара. Медоед продолжал бить. — Медоед! — крикнула Лиса, зажимая рану. — Хватит! Крокодил смотрел на это. Он убивал до этого автоматически — целился, стрелял, двигался дальше. Но когда Лиса упала, время замедлилось. Он видел, как она хватается за бедро. Как кровь вытекает между её пальцами. Как бледнеет лицо под маской. И в голове что-то щёлкнуло. Не выключилось — щёлкнуло. Переключилось с «автомат» на «ручной режим». На уничтожение. Без остатка. Он перестрелял остальных — тех, кто ещё дышал. Пули не жалел. Очереди — длинные, как предсмертный крик. Тела падали друг на друга, создавая живую баррикаду. Потом он бросил автомат — патроны кончились. Вытащил нож. Нашёл того, кто стрелял в Лису? Тот уже лежал с размолоченным лицом — Медоед постарался. Нет. Крокодил нашел другого. Охранник — молодой, с живыми испуганными глазами — пытался уползти в угол. Крокодил наступил ему на ногу. Тот закричал. — Глаза, — сказал Крокодил сквозь зубы. — Что? — Ты видишь? Ты видишь, что ты наделал? — Я ничего… Крокодил выдавил ему глаза. Аля потом не могла описать этот звук. Даже себе. Что-то мокрое, чавкающее, как когда вынимаешь пробку из ванной. Но в данном случае вынимали жизнь. Молодой заорал — недолго. Кровь хлынула из пустых глазниц, лицо стало похоже на спелую маску. Крокодил повалил следующего. Просто очередью в голову в упор. Тело дёрнулось и затихло. Прикладом изуродовал третьего — удар, удар, удар, пока цевьё не треснуло, а лицо не перестало быть лицом. Удар пришёлся на кого-то, кто уже был мёртв, но Крокодил не останавливался. Остался последний. Мужик — в деловом костюме, с галстуком, уже не белым — стоял на коленях, подняв руки. На губах — пена от страха. В штанах — мокро. — Не надо, — шептал он. — Не надо, я заплачу. Я всё отдам. Крокодил сел на него верхом. — Не надо? — переспросил он. — А когда мою девочку ранили — надо было? Он ударил. — А когда она упала — надо было? — А когда кровь пошла — надо было? Левая. Мужик пытался закрыться — Крокодил отвёл его руки и продолжал бить. — Сволочь, — выплюнул Крокодил, нанося удар снова и снова. — Тварь. Мразь. Ублюдок. Он бил уже не по лицу — по каше, по кровавому месиву. Мужик не кричал — он хрипел, булькал, захлёбываясь собственной кровью и зубами. — Крокодил! — Лиса схватила его за плечо, пытаясь оттащить. Он отмахнулся — чуть не сбил её с ног. — Я сказала — ХВАТИТ! — она вцепилась ему в волосы, дёрнула, запрокинула голову. Крокодил замер. Посмотрел на неё безумными глазами. — Девочка ранена, — тяжело сказал Медоед, подходя сзади. Он держался за простреленное плечо, лицо под маской было бледным, как полотно. — Мы теряем время. Ей нужен врач. Или хотя бы бинты. Крокодил смотрел на Лису. На её ногу, где сквозь пальцы всё ещё сочилась кровь. На её лицо — под маской, бледное, испуганное? Нет. Не испуганное. Встревоженное. За него. — Ты в порядке? — спросил он. Голос сел, охрип. Крокодил перевёл взгляд на то, что осталось от человека под ним. Кровавое пятно. Бесформенная масса, в которой можно было опознать только остатки галстука. Он медленно поднялся. — Уходим, — сказал он. Они выбежали из склада — трое, перепачканные в крови, в масках, с оружием. Лиса хромала, опираясь на Крокодила. Медоед прижимал руку к плечу — тёмная ткань телогрейки набухла и стала чёрной. Аля увидела их в бинокль. Сердце ухнуло куда-то вниз. Она перелезла на водительское сиденье, завела двигатель — с третьего раза, руки тряслись. Отъехала ближе к выходу, открыла заднюю дверцу. Крокодил практически закинул Лису в салон. Медоед забрался следом, зажимая рану. Крокодил — за руль. — Погнали, — сказал он. — Куда? — спросила Аля. Он выжал газ. Машина влетела в ночь. Аля обернулась на заднее сиденье. Лиса лежала на коленях у Медоеда, зажимала бедро. Кровь проступала между пальцами — яркая, на свету фар, почти живая. — Крепись, — сказал Медоед. — Сейчас, родная, сейчас. — Терплю, — прошептала Лиса. Крокодил молчал. Смотрел на дорогу. Сжимал руль так, что побелели костяшки. На руках — чужая кровь, чужая плоть под ногтями. Аля перевела взгляд на него. На его профиль — очки, маска, которую он так и не снял. На лицо — под маской, невидимое. «Он убил их всех, — подумала Аля. — Из-за неё. Из-за одной царапины». И ей стало страшно. Не за себя. Варя лежала на столе. Том самом, где они завтракали. Клеёнку сняли, подстелили чистое полотенце — откуда оно взялось на базе, Аля не знала. Наверное, Василич принёс, он всё продумывал. — Смотри и делай, как я говорю, — сказала Варя, разрывая зубами упаковку бинта. Аля стояла рядом, сжимая в руках перекись водорода, йод, вату. Руки дрожали. — Не бойся, — сказала Варя. — Я не сахарная. Не растаю. Рана была в бедре. Пуля прошла навылет — счастливая случайность, могла задеть артерию. Кровь текла, но не фонтаном — толчками, в такт сердцу. Аля полила. Варя зашипела сквозь зубы, но не вскрикнула. — Молодец, — сказала она, когда кровь перестала сочиться. — Теперь бинтуй. Туго, но не перетяни. Аля бинтовала неумело — края ложились криво, пришлось перематывать. Варя терпела. Только кусала губу, чтобы не закричать. Василич сидел в углу, зажимал своё плечо. Рана была зияющей — пуля разорвала мышцу, но кость не задела. Он обработал её сам — спиртом из фляги, зашил криво, но надёжно. Зубами затянул нитки. Аля видела краем глаза, как он кусает бинт, затягивая узел. — Вася, помочь? — спросила она. — Не надо, — прохрипел он. — Привыкший. Аркадий сидел на стуле у стены. Он не снял маску — так и сидел в ней, с надписью «КРОКОДИЛ», с прорезями для глаз, в которых ничего не отражалось. Руки — в крови, чужой, уже подсыхающей коркой. На коленях — автомат. Он смотрел в одну точку — на стену, на пятно, где когда-то кто-то разбил кружку. — Арк, — позвала Варя, когда Аля закончила. — Аркадий. Ничего. Варя встала со стола — медленно, держась за край. Аля подхватила её под локоть. Она подошла к Аркадию. Села на корточки перед ним — больно, через раненое бедро — и заглянула в прорези маски. — Сними, — сказала она. Он не шелохнулся. Она сама стянула маску — медленно, боясь задеть. Под ней было её лицо. Бледное. Губы сжаты в нитку. Глаза — пустые. — Я здесь, — сказал он. Голос дрожал. Тонко, почти по-детски. Не тот голос, который кричал «убью всех». Другой. Сломанный. — Ты со мной? — спросила Варя. — С тобой, — ответил он. — Я всегда с тобой. — Тогда выйди. Дай мне посмотреть на тебя. Аля хотела возразить — но Василич уже поднялся, взял её за плечо здоровой рукой и вывел из комнаты. — Пошли, — сказал он. — Им надо побыть одним. Они вышли в коридор. Аля прислонилась к стене, Василич сел на пол, зажимая плечо. Из-за двери донёсся звук. Аля смотрела на дверь. Внутри что-то сжалось — не от страха, от неожиданности. Железный человек, который выдавливал глаза, который убивал без сожаления, который учил её боли — плакал. — А сейчас не притворяется? Они вошли. Аркадий сидел на том же стуле, но уже без автомата, без маски. Лицо — красное, опухшее, глаза сухие. — Едем по домам, — сказал он. Голос — севший, но твёрдый. — Нет. Варя. — Я ранена, — сказала Варя. — Ты справишься. Мне нужно… — он не договорил. Варя кивнула. Взяла ключи. Они вышли на холодный воздух, сели в машину. Василича высадили у его дома — он пошёл к подъезду, прижимая руку к плечу, не оглядываясь. — Он спит? — спросила Аля. — Нет. Просто лежит. — Варя вышла на кухню, села на табурет. Сцена 8. Разговор на кухне — Ты хотела рассказать, — сказала наконец Аля. — О нём. — У него никого не было, — сказала она. — До меня. — Совсем. Родители развелись, когда ему было четырнадцать. Они так ненавидели друг друга, что забыли про него. Мать хотела, чтобы он выбрал её. Отец — чтобы он выбрал его. А он не выбрал никого. Выбрал себя. — Он рос один. В квартире, где родители орали друг на друга. Потом они разъехались, его оставили с бабушкой. А бабушка умерла, когда ему было семнадцать. Он остался совсем один. Варя провела ладонью по клеёнке, собирая невидимые крошки. — Я узнала его в школе. Он сидел на последней парте, ни с кем не разговаривал. Все его боялись. Он мог ударить просто так — если кто-то смотрел не так. Но он никогда не бил слабых. Только тех, кто заслужил. — Кто решал, кто заслужил? — спросила Аля. — А ты? Ты не боялась? Варя усмехнулась — беззлобно, вспоминая. — Мне было всё равно. Я тоже была одна. Отец пил, мать работала в две смены. Я целыми днями сидела у окна и смотрела, как во дворе бьют кого-нибудь. Мне казалось, что так и надо. Что это — норма. — А потом? — А потом я подошла к нему в столовой. Сказала: «Слышал, ты псих». Он посмотрел на меня — на пять секунд дольше, чем надо. Сказал: «Слышал, ты рыжая». Мы просидели всю перемену. Молча. — И что вас связало? — Одиночество, — сказала Варя. — Мы оба были одни. Просто он прятал это за злостью, а я — за равнодушием. Но по сути — одно и то же. Она помолчала. — Потом мы начали разговаривать по телефону. Часами. Могла позвонить в час ночи — он поднимал трубку после первого гудка. Мог позвонить он — я бросала всё. Мы говорили ни о чём. О школе, о фильмах, о том, как бесят люди. А потом он сказал: «Я переезжаю к тебе. Если ты не против». — И ты не была против. — Я ждала этого три года, — сказала Варя. — С тех самых пор, как он посмотрел на меня в столовой. Не дольше, чем надо. А ровно столько, сколько нужно, чтобы понять — это навсегда. Аля смотрела на Варю. На её рыжие волосы, на бинты на бедре, на лицо — уставшее, но спокойное. — Ты его любишь, — сказала Аля. — Да, — ответила Варя. — Как себя. Потому что мы — одно. — А если его убьют? — Тогда и меня тоже, — сказала Варя без тени сомнения. — Только не пулей. А так. Она приложила руку к груди, к сердцу. — Там. Где больнее всего. Аля молчала. Она смотрела на свои руки — на бинты, на шрамы, которые останутся навсегда. — Ты будешь за ним ухаживать? — спросила Варя. — За ним. Пока я не встану на ноги. Он сейчас слабый. Ему нужен кто-то рядом. — А ты? — Я буду рядом. Но физически — ты. Принесёшь воду, поесть, посидишь, если попросит. — Он не попросит, — сказала Аля. Аля кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Я поняла. Варя встала — с трудом, опираясь на стол. Пошла в спальню. У двери обернулась. — Спасибо тебе, Выдра. — За что? — За то, что не сбежала. За то, что осталась. За то, что не боишься. Она закрыла дверь. Аля осталась одна на кухне. «У него никого не было, — подумала Аля. — Теперь есть. И у меня тоже». Она встала, поставила кружку в раковину, вымыла. Потом пошла в спальню. Легла на пол, поджав колени — на старый ковёр, пахнущий пылью и домом. Там, где её оставили люди, которые стали семьёй. Она ждала. Стояла в коридоре, сложив руки на груди. Не спала, хотя была уже ночь. Увидела мужа — бледного, с перемотанным плечом, с тёмным пятном на телогрейке. — Вася... — сказала она. Это было не восклицание — диагноз. 12 глава: Разговоры о важных Василич попытался улыбнуться — вышло криво, как у покойника. — Зин, я живой. — Я вижу, — она шагнула вперёд, взяла его за здоровую руку, потянула в квартиру. — Заходи. Быстро. Не стой в дверях. Он зашёл. Дверь захлопнулась сама — сквозняк с лестничной клетки. В коридоре пахло щами, стиральным порошком и страхом. — На кухню, — сказала Зинаида. Не предложила — приказала. Василич послушался. Зинаида включила лампу — не люстру, а настольную, старую, с зелёным абажуром. Она была с войны, ещё материна. Свет падал на стол, на клеёнку, на руки Василича — в крови, с чёрными нитками, торчащими из раны. — Снимай, — сказала Зинаида, кивнув на телогрейку. Василич стянул её через голову — зашипел от боли. Рубаха прилипла к ране, пришлось рвать. Зинаида помогала — не нежно, а жёстко, как санинструктор на поле боя. — Садись, — сказала она, когда он остался в одной майке, пропитанной потом и кровью. Он сел на табурет. Она развязала его самодельную повязку — кривую, небрежную — и увидела рану. Свежие стежки чёрной ниткой. Кожа вокруг красная, горячая. Из одного шва сочится сукровица. — Ты сам зашивал? — спросила она. — Сам, — сказал Василич. — Зеркало в машине. — Дурак, — сказала Зинаида. Беззлобно. Почти ласково. — Сиди. Она достала из аптечки новую иглу — стерильную, шовный материал. Перекись. Йод. Марганцовку. — Будет больно, — сказала она. Она начала обрабатывать рану. Она работала молча первые пять минут. Срезала его швы, промывала рану перекисью, накладывала новые — ровные, аккуратные, какие умела с войны. Василич терпел. Только сжимал край стола, пока костяшки не побелели. А потом Зинаида разрыдалась. Не всхлипнула — разрыдалась. Громко, взахлёб, как баба на похоронах. Слёзы текли по щекам, капали на его голое плечо, смешиваясь с кровью. — Зин, — растерянно сказал Василич. — Зин, ты чего? — Чего? — она подняла на него мокрое лицо. — Чего, Вася? Ты меня спрашиваешь — чего? Она отшвырнула иглу — та звякнула об пол. — Ты мог умереть! — закричала она. — Ты, Вася, мой муж, которого я ждала из Афгана, которого я хоронила три раза, пока не пришла повестка, что ты жив! Ты мог умереть сегодня! В каком-то вонючем складе, за деньги, за… — она не договорила. — Зин, я живой, — тихо сказал Василич. — Посмотри на меня. Живой. — А завтра? Послезавтра? Ты будешь живой? — она схватила его за плечи, встряхнула. — Ты думаешь, мне нужны эти деньги? Нужна эта шуба? Нужна машина? — Зин… — Мне ты нужен, Вася! Ты! Живой! И чтобы без дырок! Она уткнулась лицом ему в грудь, зарыдала уже тише — на выдохе, судорожно, как после долгой болезни. Василич обнял её здоровой рукой. Прижал к себе. Другой — раненой — пошевелить не мог, она висела плетью. — Дурак ты, Вася, — прошептала она в его майку. — Дурак старый. — Знаю, — сказал он. — Я не прощу тебе, если ты умрёшь. — Не умру. — Обещай. — Обещаю. Она подняла голову. Посмотрела на него красными, опухшими глазами. — Врёшь, — сказала она. Она вытерла лицо подолом халата, села напротив, взяла новую иглу. — Дай руку, — сказала она. — Дозашивать буду. Зинаида зашивала молча. Сосредоточенно. Только иногда шмыгала носом. — Вася, — сказала она, не поднимая глаз. — М? — Уходи от них. Он молчал. — Ты слышишь меня? — она подняла голову. — Уходи. Пока не поздно. — Не могу, — сказал Василич. — Можешь. Ты не в рабстве. Ты свободный человек. — Я — стая, — сказал он. — Мы теперь одно целое. Как пальцы на руке. Отруби один — остальным больно. — А мне не больно? — спросила Зинаида. — Мне, думаешь, не больно смотреть, как ты уходишь в ночь и возвращаешься с дырками? Василич посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Зин, — сказал он. — Я тебя люблю. Но я не могу быть только твоим. Я теперь ещё и их. — Хуже, чем в Афгане? — спросила она. — Хуже, — сказал он. — В Афгане я знал, за что воюю. За Родину. За приказ. А здесь — за себя. И за них. Потому что они — такие же, как я. — Такие же, как ты — убийцы? — Такие же, как я — одинокие, — поправил Василич. — И я не хочу, чтобы они были одни. Зинаида закончила шов. Откусила нитку, завязала узел. Наклеила пластырь. — Зин… — Иди спать, Вася. Я сказала. Она встала, выключила лампу, и вышла из кухни. Василич остался сидеть в темноте. Слышал, как она плачет в спальне — тихо, в подушку, чтобы он не слышал. Но он слышал. Он пошёл к ней. Лёг рядом, обнял здоровой рукой. Она не отстранилась, но и не прижалась. — Зин, — сказал он в темноту. — Спи, — ответила она. Он не спал. И она не спала. Они лежали в темноте, два старых человека, которые любили друг друга больше жизни. Но жизнь в девяностые стоила дёшево. В квартире было темно. Только свет фонаря из окна — жёлтый, сонный, полосами ложился на пол, на стены, на лица. Варя лежала на боку лицом к Аркадию. Он спал — тяжело, без сновидений, с лицом, которое во сне становилось почти детским. Морщины разглаживались, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное. Одна его рука — забинтованная, с проступающей кровью — лежала поверх одеяла. Варя гладила её кончиками пальцев, не спеша, как кошку. Нежно. Аля лежала с краю, на самом продавленном месте, поджав колени к груди. Футболка была велика — снова чья-то, Варьина или Аркадия, она не помнила. Волосы разметались по подушке, глаза открыты, смотрят в потолок. — Не спишь? — тихо спросила Варя. — Нет, — так же тихо ответила Аля. — Я тоже. Они помолчали. Аркадий пошевелился во сне, вздохнул и затих. — Варь, — сказала Аля. — М? — А у тебя... до него кто-то был? Варя подумала. Не делала вид — действительно подумала. Перебирала в памяти лица, имена, которые уже начали стираться. — Был, — сказала она. — Один. Серёжа. Старше меня на семь лет. — И что с ним? — Ничего, — Варя усмехнулась в темноте. — Я с ним на первое свидание сходила и всё. — Почему? — А потому что он сказал: «Ты красивая, когда молчишь». — Она помолчала. — И заказал мне салат, хотя я просила суп. Я поняла, что он меня не слышит. Вообще. Не слышит, не видит, не понимает. — А Аркадий? — Аркадий первым делом спросил, что я люблю есть. А когда я сказала «пельмени», он повёл меня в столовую, где их лепили при нём. Мы съели по три порции. И он не сказал ни слова про моё молчание. Аля повернула голову, посмотрела на Варю. Та улыбалась в темноте — совсем не хищно, а почти смущённо. — Ты его любишь? — спросила Аля. — Больше жизни, — сказала Варя. — Но об этом лучше не знать ему. А то загордится. Аля тихо засмеялась. Впервые за долгое время — по-настоящему, без надрыва. — А у меня был парень, — сказала она. Варя перестала гладить Аркадия, повернулась к Але. — Рассказывай. — В школе. В прошлом году. Мы проговорили полчаса, а потом я сказала, что не хочу детей, а он сказал, что это не женское дело — решать. И я ушла. — Полчаса, — подтвердила Аля. — Дольше не выдержала. Варя фыркнула — сначала тихо, потом громче. — Не смейся, — прошептала Аля, но сама уже улыбалась. — А знаешь, — сказала Варя, успокаиваясь, — у Аркадия тоже была девушка. — Правда? — Аля приподнялась на локте. — Была. Полчаса, — сказала Варя. — Что значит — полчаса? — А то и значит. Он пришёл на свидание, она сказала, что ей шестнадцать, хотя он думал, что двадцать. Он встал и ушёл. — Прямо так, сразу? — Сразу. Сказал: «Ты ребёнок. Иди учи уроки». — Варя усмехнулась. — Она ему вслед кричала, что она совершеннолетняя, а он через плечо: «Мне двадцать. Четыре года разницы в твоём возрасте — это срок». — И всё? — И всё. Полчаса от звонка до звонка. — А ты откуда знаешь? — Он сам рассказал. Мы тогда только начали встречаться. Я спросила, были ли у него девушки. Он сказал: «Одна. 30 минут. Это не считается». Варя замолчала. Провела ладонью по волосам Аркадия — во сне он чуть нахмурился, потом расслабился. — Странные мы люди, — сказала Аля. — Кто — мы? — Ты. Я. Аркадий. Вася. Мы все. Никто не хотел быть нормальным. Но и ненормальными стали не сразу. — А теперь — стали, — сказала Варя. — Да, — ответила Аля. — Теперь — да. Она легла обратно на подушку. Закрыла глаза. — Варь, — прошептала она. — Я рада, что вы меня нашли. — Не мы тебя нашли — ты нас нашла. — Варя помолчала. — Или мы друг друга. Аля не ответила. Она уже засыпала — медленно, как погружаешься в тёплую воду, когда не хочешь выныривать. Варя ещё некоторое время гладила Аркадия. Потом перевела взгляд на Алю — на её бледное лицо, на разметавшиеся волосы, на забинтованную ладонь, которая даже во сне была сжата в кулак. «Маленькая, — подумала Варя. — Злая. Упрямая. Наша». Она закрыла глаза. В комнате стало тихо. Только три дыхания — ровных, спокойных, почти счастливых. И свет фонаря за окном, который не знал, что внутри этой квартиры живут не люди. Звери. Но звери, которые умеют любить. 13 глава: Праздник Они выехали на рассвете. «Шестёрка» скользила по пустым улицам спального района. Аркадий за рулём — свежий, с новыми бинтами на костяшках, в своей чёрной кожанке. Варя рядом — нога зажила, остался только розовый шрам, который она трогала пальцами, когда нервничала. Василич сзади — плечо ещё болело, но он научился стрелять с левой, почти так же метко. Аля — у окна, сжимала в руке маску «ВЫДРА», которую ей сшили специально. — Куда едем? — спросил Василич. — Торговый центр, — сказал Аркадий. — «Солнечный». — Там же людей много, — нахмурился Василич. — В том и смысл. Варя обернулась к Але. — Главное правило, — сказала она. — Не убивать детей. Никогда. Поняла? — Поняла, — кивнула Аля. — Детей — это до скольки? — спросил Василич. — До двенадцати, — сказал Аркадий. — Кто старше — тот уже не ребёнок. — Жестоко, — заметил Василич. — Реалистично, — ответил Аркадий. Машина свернула на парковку. Торговый центр «Солнечный» только открывался. Ранние покупатели, продавцы у витрин, охранники у входа. Утренняя суета, которая не знает, что через десять минут превратится в ад. Выход был быстрым, как удар. Входная группа — охранники, двое — упали ещё до того, как поняли, что происходит. Выстрелы заглушила музыка из динамиков — какой-то попсовый хит девяностых, весёлый и беззаботный. Люди закричали. Не сразу. Сначала замерли — с открытыми ртами, с расширенными зрачками. Потом крик. Потом беготня. Потом — только хрипы и звон разбитых витрин. Мало кто слушал. — Чтобы не мучился. — Неправильно. В голову — чтобы не успел выстрелить в ответ. Мучения — не твоя забота. Твоя забота — остаться в живых. Он вскинул автомат, выстрелил — охранник в дальнем конце коридора упал, даже не вскрикнув. — Теперь ты, — сказал Аркадий, кивнув на продавщицу за прилавком. Та сидела на корточках, закрыв голову руками. Взрослая женщина. Вооружена? Нет. Опасна? Нет. Но она — свидетель. Аля подняла пистолет, который ей дали. Руки не дрожали. — Жми. Первый выстрел ушёл в молоко — пуля ударила в витрину, разбив стекло. Продавщица завизжала, пытаясь уползти. — Ещё раз, — спокойно сказал Аркадий. Аля выстрелила снова. На этот раз — в плечо. Женщина дёрнулась, закричала. — В голову, — напомнил Аркадий. — Ничего, — сказал Аркадий. — Первый раз всегда страшно. — Мне не страшно, — сказала Аля. — Тогда пошли дальше. В её глазах загоралось что-то новое. Не пустота. Не злоба. Азарт. Адреналин. Безумие. Дальше они работали как единый механизм. Аркадий — таран. Он врывался в помещения первым, расчищая путь. Варя — тень. Подбирала тех, кто пытался спрятаться. Василич — стена. Прикрывал спины, не давая подойти с тыла. Аля — остриё. Она стреляла уже без команды. Сама выбирала цели. Сама принимала решения. Иногда — слишком жестокие. Один мужчина пытался закрыться своим ребёнком. Аля выстрелила ему в ногу, потом в руку, потом в голову. Ребёнок — девочка лет пяти — забилась в угол, закрывая лицо ладонями. — Её не трогай, — сказала Варя. — Я и не трогаю, — ответила Аля. Её голос стал другим — ниже, ровнее. Как у Аркадия. Она перешагнула через тело и пошла дальше. Торговый центр был почти пуст. Они зачистили первый этаж, второй, третий. Выходы перекрыли — никто не вышел живым. Телефоны не работали — глушилка, которую принёс Василич. На четвёртом этаже, в отделе спортивных товаров, Аля увидела его. Он стоял за прилавком, пытался спрятаться — но места было мало, а он был крупным. Парень лет шестнадцати, в спортивном костюме, с короткой стрижкой, с лицом, которое Аля видела каждый день в школе. До того, как перестала туда ходить. Он её не узнал. В маске, с пистолетом в руке, в чужой одежде. — Не надо, — пролепетал он. — Я ничего не видел. Аля сняла маску. Он узнал. — Аля? — голос его сорвался. — Аля, это ты? Ты… ты что здесь делаешь? — Здравствуй, Серёжа, — сказала Аля. — Давно не виделись. Он попятился, споткнулся о велосипед, упал на спину. — Аля, я… я не хотел. Тебя травили не я. Это всё Пашка. И Димон. Я просто… я просто смотрел. — Ты засунул мой рюкзак в унитаз, — сказала Аля. — Помнишь? — Это было по приколу, — он дрожал, губы тряслись. — По приколу. Аля, прости. Мы же одноклассники. — Да, — сказала Аля. — Одноклассники. Она подняла пистолет. — Аля, нет! Пожалуйста! Я маме обещал… — Передашь маме привет, — сказала Аля. Она выстрелила. Раз. Потом два. Потом три. Он перестал дышать после второго. Третий — контрольный. Аля стояла над ним, опустив пистолет. Смотрела на кровь, которая растекалась под его головой, смешиваясь с пылью на полу. Она не чувствовала ничего. Ни радости. Ни облегчения. Ни стыда. Только холодную, ясную пустоту. Аркадий подошёл сзади. Посмотрел на труп. На Алю, стоящую над ним. На её лицо — спокойное, как у мраморной статуи. — Правило, Выдра? — спросил он. — Нарушила, — сказала Аля. — Иди сюда. Она подошла. Он обнял её — крепко, почти больно. Потом отстранился, заглянул в глаза. — Ты — моя дочь, — сказал он. Не спросил — утвердил. Аля посмотрела на него. Аркадий снял маску. Улыбался — широко, открыто, счастливо. — Смейся, — сказал он. — Ты жива. — Я жива, — сказала Аля. Она засмеялась. Сначала тихо, потом громче. Смех вырывался из груди вместе с чем-то, что сидело в ней годами. Страх? Обида? Боль? Всё вместе. Аркадий засмеялся следом. Варя подошла, сняла маску, улыбнулась — но не смеялась. Смотрела на Алю с чем-то новым. С уважением. Василич подошёл последним. — Вы чего? — спросил он. — У дочери первый труп, — сказал Аркадий. — Поздравь. Василич посмотрел на парня на полу. На Алю. Вздохнул. — С первым, — сказал он. — Но не последним. — Не последним, — согласилась Аля. Она надела маску. — Чистим дальше? — спросила она. — Чистим, — сказал Аркадий. Они пошли. Торговый центр «Солнечный» замолчал навсегда. Ни одного живого свидетеля. Ни одной работающей камеры. Ни одного выстрела — только эхо, которое затихало в пустых коридорах. Они вышли через чёрный ход, бросив оружие в багажник. Маски сняли, спрятали в пакет. Варя села за руль — устала, но в глазах блеск. Аркадий — рядом. Аля и Василич — сзади. — Куда? — спросила Варя. — На базу, — сказал Аркадий. — Отмечать. — Что отмечать? — спросил Василич. — День рождения дочери, — сказал Аркадий и кивнул на Алю. Аля посмотрела на свои руки. В крови. На пистолет, который всё ещё сжимала. — У меня сегодня день рождения? — спросила она. — Теперь да, — сказал Аркадий. — Старая жизнь кончилась. Новая — началась. Машина тронулась. Аля смотрела в окно на убегающий город. Там, за стеклом, остался торговый центр, где среди разбитых витрин лежал её одноклассник. Она не чувствовала вины. Она чувствовала свободу. База «У Гриши» в тот вечер гудела. Лампы дневного света выключили — оставили только переноску и пару свечей, найденных в ящике. Свет был жёлтым, живым, почти домашним. На столе — не карты и оружие, а бутылки. Водка «Посольская» (трофей с прошлого налёта), дешёвый коньяк в пластике, пара банок пива «Толстяк», которое Василич притащил из палатки у метро. Аркадий нёс какую-то дичь. — …и он говорит: «Я тебя засужу!» А я ему: «Судья — мой брат!» А он: «Какой брат?» А я: «Двоюродный! Через мать! И через нож!» — и заржал так, что чуть не уронил бутылку. — Через нож? — переспросила Варя, сидя у него на коленях. Она обхватила его за шею, пьяная, счастливая, красные пятна на щеках. — Как это — через нож? — А вот так, — Аркадий изобразил рукой режущий жест. — Судья — брат моего ножа! — Не брат, а жертва, — поправил Василич. Он сидел в углу на ящике, бухой, но спокойный. Пил водку из гранёного стакана, мелкими глотками. Плечо болело, но он привык — к боли не привыкают, но с ней живут. Усы в капельках, глаза полузакрыты. — Вася прав, — сказала Варя. — Брат — это я. А нож — это наш общий ребёнок, которого мы прибьём, когда вырастет. Она кивнула на Алю. Аля сидела за столом, поджав колени к груди. В огромной клетчатой рубашке — Василича, кажется — с распущенными чёрными волосами, которые падали на лицо, закрывая половину щёк. В руках — кружка с чаем, давно остывшим. Она смотрела на них — пьяных, грязных, перепачканных кровью, которая ещё не отстиралась — и чувствовала странное. Не противно. Не страшно. Тепло. Они были уродливыми. Громкими. Безумными. Но они были её уродливыми. Её громкими. Её безумными. — Выдра, — Аркадий повернулся к ней. Глаза блестели — не от водки, от жизни. — А чего ты не пьёшь? — Не хочу, — сказала Аля. — А надо, — он налил водки в пластиковый стаканчик — до половины. — Пей. Это ритуал. — Посвящение, — сказал Аркадий серьёзно, но тут же засмеялся. — Сегодня ты убила человека. Это не шутка. Не каждый день. — Я убила, — сказала Аля. — И что? — А то, что теперь ты — одна из нас. А свои пьют. Когда радуются. Когда грустят. Когда есть повод. А повод есть. Варя спрыгнула с колен Аркадия, подошла к Але. Села рядом, обняла за плечи. — Не хочешь — не пей, — сказала она. — Он псих. — Сам псих, — сказал Аркадий. — Ты, — поправила Варя. — Ты псих. А я — твой санитар. — Санитар с ножом, — сказал Василич из угла. Все засмеялись. Аля смотрела на стакан с водкой. Мутная жидкость. Пахнет спиртом и почему-то хлебом. Как в кабинете химии, когда кто-то разлил реактив и не вытер. — Дай, — сказала она. Варя убрала руку. Аля взяла стакан. — Держи крепче, — сказал Аркадий. А сам уже выпил свой, залпом. Крякнул, занюхал рукавом. — Пей до дна. И не давись. Аля поднесла стакан к губам. Запах ударил в нос — резкий, химический. Она зажмурилась и глотнула. Горло обожгло. Желудок сжался. Кажется, на секунду перестала дышать. — Терпи, — сказал Василич. Она выпила всё. До дна. Поставила стакан на стол — с глухим стуком. — Ну? — спросил Аркадий. — Гадость, — выдохнула Аля. Внутри разливалось тепло — нехорошее, тяжёлое. Горло саднило. — А теперь закуси, — Варя сунула ей кусок хлеба с салом. Аля откусила. Прожевала. Проглотила. — Так лучше? — спросил Аркадий. — Нет, — честно ответила Аля. — Но терпимо. — Привыкнешь. Аркадий посмотрел на неё долгим взглядом. Потом встал — шатаясь, но держась. Подошёл к столу, сел напротив Али. Очки снял — они мешали. Глаза — карие, почти чёрные, бездонные. — Затем, — сказал он, — что жизнь — она горькая, как водка. И сладкой не станет, сколько ни проси. Надо уметь пить её, не давясь. И закусывать, когда горло обжигает. — Закусывать чем? — спросила Аля. — Победой, — сказал Аркадий. — Или смертью врага. Или просто хлебом с салом, если больше ничего нет. Он взял пластиковый стакан — новый, налил себе водки, поднял. — За тебя, Выдра, — сказал он. — За то, что ты — наша. Что не сбежала. Что выстрелила, когда надо. — Я выстрелила три раза, — сказала Аля. — Вот и молодец. Пей. Он выпил. Аля — нет. Не хотела. Но когда Варя пододвинула к ней второй стакан, она взяла. Глоток. Тепло. Горечь. — Ещё? — спросил Василич. — Не надо, — сказала Аля. — Я запомню. — Что запомнишь? — Что первый глоток — самый страшный, — сказала она. — А потом становится всё равно. Аркадий усмехнулся. — Умная девочка, — сказал он. — Точно дочь. Где-то на улице завыла сирена — далеко, в другой стороне. Никто даже головы не повернул. На базе играл магнитофон — кассета, найденная Василичем в какой-то машине. Чей-то сборник. Трещал, шипел, но музыка была. Дэт-метал. Душераздирающий, режущий вены. Гитарные риффы въедались в мозг, барабаны стучали в такт сердцам. «Leave the past behind...» Аля сидела среди пьяных убийц, в чужой рубашке, с водкой во рту и кровью на совести. И впервые в жизни — не хотела быть никем другим. 14 глава: Нельзя останавливаться Свет пробивался сквозь заколоченные окна — щелями, полосами, падал на пол, где вповалку спали четверо. На старом диване, который помнил ещё советские времена, в обнимку лежали трое. Варя — на Аркадии, головой у него на груди, рыжие волосы рассыпались по его шее. Аркадий обнимал её одной рукой, другой — прижимал к себе Алю, которая спала с краю, поджав колени, уткнувшись носом в сгиб локтя. Василич расположился на полу, на матрасе, притащенном неизвестно откуда, — старый вояка умел спать где угодно. Его перевязанное плечо торчало из-под одеяла, лицо во сне было спокойным, почти безмятежным. Аркадий проснулся первым. Глаза открылись сразу — без сонной мути, как у хищника, который всегда начеку. Голова гудела — вчерашняя водка давала о себе знать, — но он не показывал вида. Посмотрел на Варю — спит, сопит тихо, ресницы дрожат. На Алю — свернулась калачиком, как маленький зверёк. Он не шевелился. Не хотел будить. Рука сама погладила Варю по спине — машинально, успокаивающе. Другая — чуть крепче прижала Алю к себе. «Мои, — подумал он. — Мои девочки. Моя стая». Василич заворочался на матрасе. Открыл глаза. Посмотрел на потолок, на спящих, на свои руки — в старых шрамах и свежих царапинах. Садиться не стал — лежал, перебирал в голове вчерашнее. И думал. «Как объяснить Зине?» Сказать правду? Она знает. Не сказала ни слова — но знает. Промолчать? Не выйдет. Она видела бинты, чувствовала запах. Она не дура. Василич вздохнул — тяжело, как перед прыжком в ледяную воду. И тут — стук. Три удара. Коротких. Резких. Не «хозяева, откройте» — требовательных, хозяйских. Зина. Василич сел рывком — плечо пронзило болью, но он не обратил внимания. Посмотрел на дверь, потом на спящих. — Твою мать, — прошептал он. Стук повторился — громче. — Вася, открой, — голос Зинаиды — спокойный, без истерики, но такой, от которого мороз по коже. — Я знаю, что ты здесь. Аркадий открыл глаза шире. Варя вздрогнула, проснулась. Аля приподняла голову, щурясь от света. — Это кто? — спросил Аркадий, хотя уже догадался. — Зина, — сказал Василич, поднимаясь с матраса. — Жена. — Чего она здесь забыла? — Сейчас узнаем. Василич пошёл к двери. Аркадий сел на диване, Варя прижалась к нему — напряглась, как кошка перед прыжком. Аля тоже села, натянула одеяло до подбородка, смотрела на дверь широко открытыми глазами. Защёлкал замок. Дверь открылась. Зинаида стояла на пороге. В своём синем халате, поверх которого накинула старое пальто — явно наспех, не глядя. Волосы собраны в узел на затылке, лицо бледное, под глазами круги — не спала ночь. В руках — авоська с чем-то, похожим на еду. Она вошла. Не спросила разрешения. Прошла мимо Василича, как сквозь пустое место. Остановилась посередине комнаты, оглядела базу: диван с тремя телами, оружие в нише, запах перегара и крови. — Зина, — начал Василич. — Откуда ты… — Телевизор смотрела, — перебила она. — Утром. В новостях показали торговый центр. «Солнечный». Трупы. Сорок три человека. Полиция в шоке. — Она перевела взгляд на Аркадия. — И маски. Четыре маски. Твою, Васину я узнала. Эту, — она кивнула в сторону Вари, — эту, — в сторону Али. И твою. Аркадий сидел на диване, не двигаясь. Только челюсть сжалась — желваки заходили ходуном. — Вы что, с ума сошли? — Голос Зинаиды дрогнул — первый раз. — Там же дети были. — Детей не трогали, — сказал Аркадий. Голос — твёрдый, но не грубый. — А тех, кто их видел? Их тоже не трогали? — Зина, — Василич попытался взять её за руку. — Я не… — Не трогай, — она отдёрнула руку. — Я не к тебе пришла. Я к нему, — она кивнула на Аркадия. — К вожаку стаи. Аркадий медленно встал. Варя вскочила следом, прижалась к нему сзади, положила руки на плечи. Чувствовала, как напряжены его мышцы — как перед броском. — Зачем пришли, Зинаида Петровна? — спросил Аркадий. Голос спокойный, но в нём появились металлические нотки. Напряжение повисло в воздухе, как перед грозой. — Сказать, что вы больные ублюдки! — Она выплюнула, и голос её сорвался в крик, разбив тишину утра. — Вы, Аркадий! Вы сломали моего мужа! Из него, из рабочего человека, сделали убийцу! — Я сам решил, — сказал Василич. Голос его прозвучал глухо. — Молчи! — крикнула она, не глядя на мужа. — Я не с тобой говорю! Варя шагнула вперёд, заслоняя Аркадия. Глаза её сузились. — Вы пришли оскорблять? — спросила она. — Или дело есть? — Дело? — Зинаида посмотрела на неё — на короткие рыжие волосы, на бицепсы, обтянутые футболкой, на шрамы на руках. — С тобой, девочка, у меня дел нет. Ты — пригретая змея. — Змея? — Варя усмехнулась — холодно, зло. — А вы кто? Наседка, которая сидит дома и делает вид, что не знает, чем муж занимается? — Я знала, — сказала Зинаида. — Но не знала, что детей убивают. — Не убивали мы детей! — заорал вдруг Аркадий. Голос его разнёсся по комнате, заставив вздрогнуть даже Василича. — Ни одного ребёнка! У нас правило! — А этот, — Зинаида перевела взгляд на Алю, которая сидела на диване, съёжившись, — этот ребёнок — тоже ваше правило? Девочка, которая убивает? Ей сколько? Шестнадцать? Аля подняла голову. В глазах — не страх. Скорее удивление. — Меня не трогайте, — сказала Аля тихо. — Я тебя не трогаю, — сказала Зинаида. — Я тебя жалею. — Не надо меня жалеть, — твёрдо сказала Аля. — Я сама выбрала. Зинаида замолчала. Аркадий шагнул к Зинаиде. Варя схватила его за руку, но он отмахнулся. — Вы, Зинаида Петровна, — сказал он, и голос его дрожал от едва сдерживаемой ярости, — вы в своём доме сидите! Варите борщи, смотрите телевизор, делаете вид, что не видите, как муж приходит с дырками! А потом приходите сюда и учите нас, как жить! — Я вас не учу, — ответила она, глядя ему в глаза. — Я требую, чтобы вы оставили моего мужа в покое. — А он тебя оставит? — спросил Аркадий. — Ты думаешь, он сможет вернуться на завод, после того как убил двадцать человек? Ты думаешь, он сможет смотреть на себя в зеркало, если бросит стаю? — Он сможет, потому что он человек! — Зинаида повысила голос. — Нет, — сказал Василич тихо. Все повернулись к нему. Он стоял у стены, прислонившись к ней здоровым плечом, опустив голову. — Нет, Зин, — повторил он. — Я уже не человек. Зинаида посмотрела на него. Глаза её наполнились слезами. — Вася, — прошептала она. — Она права, — Василич кивнул на Аркадия. — Обратной дороги нет. Я убивал. Я буду убивать. Если ты не хочешь... если не можешь с этим жить... я пойму. — Ты... ты меня выгоняешь? — голос Зинаиды дрогнул. — Я тебя... — он запнулся, не находя слов. — Я тебя отпускаю. Зинаида стояла молча. Смотрела на мужа. На его седые усы, на перевязанное плечо, на руки, которые когда-то её обнимали, а теперь сжимали чужую кровь. Варя подошла к Аркадию, обняла его сбоку, прижалась щекой к плечу. — Всё, — сказала Варя. — Хватит. — Что — хватит? — спросил Аркадий. — Кричать. — Она посмотрела на Зинаиду. — Вы пришли не скандалить. Вы пришли проститься. Зинаида вытерла глаза рукавом пальто. — Проститься, — повторила она. — Да. Она подошла к Василичу. Взяла его здоровую руку, сжала. — Я тебя не отпускаю, — сказала она. — Я не могу. Но и оставаться с тобой... тоже не могу. — Я понимаю, — сказал Василич. — Ты ничего не понимаешь, — она покачала головой. — Ты — мужчина. Вы все — как дети. Играете в войнушку, а мы — плачем. Она отпустила его руку. — Я буду дома, — сказала она. — Если захочешь вернуться — вернёшься. Если нет... я не буду искать. — Зина... — Не надо, Вася. Всё уже сказано. Она повернулась к Аркадию. — Вы, Аркадий, психопат. Но я вижу, вы своих не бросаете. Это единственное, что меня успокаивает. — Не бросаем, — сказал Аркадий. — Никогда. Зинаида посмотрела на Алю. — А ты, девочка... будь осторожна. Волки они до поры до времени. Аля не ответила. Зинаида вышла. Дверь закрылась. В комнате повисла тишина, нарушаемая только редкими всхлипами Василича. Он стоял у стены и плакал — тихо, беззвучно, сжимая кулаки. Варя подошла к нему, положила руку на плечо. — Она вернётся, — сказала Варя. — Такие, как она, — возвращаются. — Не знаю, — сказал Василич. — Не знаю. Аркадий сел на диван, уронил голову на руки. Аля подвинулась к нему, несмело прижалась плечом. — Ты протрезвел? — спросила Аля. — Давно, — сказал Аркадий. — Ещё когда она постучала. Варя села рядом с ним с другой стороны, положила голову на плечо. — Что теперь? — спросила она. — Теперь... — Аркадий поднял голову. Глаза сухие, но красные. — Работаем дальше. — Даже после этого? — спросила Аля. — Тем более после этого, — сказал Аркадий. Он взял её руку — забинтованную, со шрамом, который никогда не заживёт. — Мы — стая. И стая выживает. Всегда. Василич вытер лицо ладонью, шмыгнул носом. Подошёл к столу, налил водки в стакан. Замахнулся — но не выпил. Поставил обратно. — Не надо, — сказал он. — С утра нельзя. Сел на ящик, опустив руки между колен. — Так, — сказал Аркадий, поднимаясь. — Работаем. Выдвижение в двадцать ноль-ноль. База продолжала жить. Даже когда стучали в дверь и уходили женщины, которых любили. Особенно тогда. Дни мелькали, как кадры плёнки, прокрученной на бешеной скорости. У них больше не было выходных. Не было ночей, отведённых на сон, — только короткая дрема на базе, вповалку, с оружием в обнимку. Не было завтраков, которые готовила Варя, — только сухой паёк, запитый водой из горла. Они стали чем-то большим, чем банда. Стали призраками, легендой, кошмаром, который город рассказывал себе сам. Звери не прятались. Они нападали. Точка за точкой — словно чётки перебирали. Бар, принадлежавший браткам из Солнцева. Склад с контрабандой у железной дороги. Подпольное казино в подвале хлебозавода — новое, взамен разгромленного. Офис риелторов, которые крышевали проституток. Автосалон, торгующий крадеными иномарками. После каждого налёта они возвращались на базу грязные, мокрые от чужой крови, и Аркадий, пересчитывая добычу, неизменно говорил: «Мало». И Василич находил новую цель. И Варя точила ножи, лезвие за лезвием, до зеркального блеска. А Аля молча чистила пистолет — тот самый, из которого убила в торговом центре. Свой первый. Она больше никогда с ним не расставалась. Даже спала, положив под подушку. Арсенал рос, как снежный ком. После удачного налёта на склад ОМОНа они обзавелись «калашами» с глушителями и боезапасом, которого хватило бы на роту солдат. Василич, который знал нужных людей, привёз из Рязани ящик гранат — Ф-1, «лимонки», — и четыре коктейля Молотова, зачем-то прихваченные на всякий случай. Коктейли они не использовали — слишком грязно, слишком пожароопасно. Но гранаты полюбили. — Красиво, — сказал Аркадий, глядя, как первая «лимонка» разносит в щепки дверь банковского хранилища. — Охуенно красиво. Варя кивнула, вытирая лицо от пыли и чьей-то крови. Аля смотрела на дверь, которая раньше была сейфом, а теперь — грудой металлолома. Внутри лежали тела трёх охранников, не успевших выхватить табельные. Ей не было их жалко. — Красиво, — повторила она, подражая Аркадию. — Учись, Выдра, — сказал он, кидая ей новую гранату. — Запал на три секунды. Кидай, считай до двух и падай. — А если не упаду? — Тогда ты — красивая, но мёртвая. Аля усмехнулась. Она проверяла эту теорию на заброшенном складе за городом, когда они тренировались. Взрывная волна сбила её с ног, несмотря на то, что она успела упадать. Уши заложило на час, шум в голове стоял до вечера. Но она выжила. И гранату метал отныне не хуже Василича. Они стали машиной. Отлаженной, безжалостной, почти неуязвимой. Но город заметил. Первое время об их похождениях писали мелкие газетёнки — «ЧП в Южном», «Криминальная хроника», «Свидетель». Потом подключилось областное телевидение. Диктор — строгая женщина в синем пиджаке — зачитывала сводку ледяным голосом: — «За прошедшие две недели в городе и области совершено восемь вооружённых нападений на коммерческие и частные объекты. Во всех случаях преступники действовали в масках с изображениями животных. По свидетельствам выживших — а их, к сожалению, единицы — в группу входят трое мужчин и две женщины. Одна из женщин — предположительно, несовершеннолетняя. Преступники чрезвычайно жестоки и не оставляют свидетелей. Милиция призывает граждан быть бдительными...» Аркадий выключил телевизор. — «Предположительно, несовершеннолетняя», — передразнил он. — Хорошо нас ищут. — Нас не ищут, — возразил Василич, сидевший в углу с фляжкой. — Они даже фоторобота нормального составить не могут. Все свидетели — в морге. — А выживших — нет, — добавила Варя. Она сидела на подоконнике, поджав ноги, и рассматривала новую игрушку — пистолет с глушителем. «Вальтер», сувенир с последнего выезда. Аля стояла у стены, прислонившись спиной к холодному бетону, и смотрела на чёрный экран телевизора. — Теперь у нас есть имя, — сказала она. — «Звери». — Это не имя, — сказал Аркадий. — Это репутация. Он встал, подошёл к карте города, висевшей на стене. Красные метки отмечали уже пройденные точки. Жёлтые — цели, которые ещё предстояло взять. Карта была почти вся красной. — Мы слишком часто выходили, — сказал Василич. — Нужно залечь на дно. Переждать. — Не выйдет, — ответил Аркадий. — Если замрём — нас сожрут. — Кто? — Все. Как только поймут, что мы не боги. А мы не боги. Мы просто люди в масках. — Никто не узнает, — сказал Варя. — Мы оставляем трупы. — Нас узнают по почерку, — Аркадий ткнул пальцем в карту. — Слишком одинаково. Чистка, оружие, маски. Менты свяжут все точки, даже если не найдут свидетелей. — И что ты предлагаешь? — спросила Аля. Аркадий обернулся к ней. На лице — не улыбка, не злоба. Спокойная, почти холодная решимость. — Сменить тактику, — сказал он. — Ударить так, чтобы они перестали искать вообще. — Как? — спросил Василич. Аркадий посмотрел на карту. На красные метки. На жёлтые, которых оставалось всё меньше. — У них есть начальник, — сказал он. — Человек, который координирует весь этот бардак. Полковник из Управления. — Ты хочешь убить мента? — Варя спрятала «Вальтер» в кобуру. — Это самоубийство. — Если сделать аккуратно — нет. — А если нет? — спросила Аля. Аркадий посмотрел на неё долгим взглядом. Потом усмехнулся — той своей кривой, холодной усмешкой, от которой становилось не по себе. — Если нет, — сказал он, — то и хрен с ним. Мы уже попробовали жить. Осталось попробовать умереть. Варя спрыгнула с подоконника, подошла к нему, обняла. Василич отхлебнул из фляги, крякнул. Аля смотрела на карту, на жёлтые метки, которых становилось всё меньше. «Полковник, — подумала она. — Человек, который нас ищет. Или тот, кто защищает тех, кого мы убиваем». Разницы она не видела. Они готовились к следующему выходу три дня. Василич привёз снайперскую винтовку — «дробовик», как он её называл, старую, времен войны, но с оптическим прицелом, взятым у знакомого егеря. Варя тренировалась стрелять с рук — держать такой ствол было тяжело, но она быстро привыкла. Аркадий учил Алю пользоваться гранатами — закидывать их в окна, под машины, за дверные проёмы. — Главное — не смотреть на взрыв, — говорил он. — Смотреть надо на результат. Результатом были горы трупов. Человек десять — за один налёт. Двадцать — за два. Счёт потерялся где-то между десятками. По телевизору теперь говорили только о них. — «Банда „Звери“ продолжает сеять хаос в городе. Милиция бессильна. Жители массово закупают средства самообороны и не выпускают детей на улицу после шести вечера». Аля смотрела на экран, когда дикторша произнесла эту фразу. У неё дёрнулся уголок рта — то ли усмешка, то ли гримаса боли. Варя заметила. — Что? — спросила она. — Помню, — сказала Аля. — Меня тоже не выпускали после шести. Только не бандиты — родители. — Теперь ты сама решаешь, — сказала Варя. — Теперь — да, — ответила Аля и отвернулась к окну. За стеклом — серое небо. Девяностые. Время, когда звери вышли на охоту и никто не мог их остановить. Ночью, перед самым важным выходом, Аркадий не спал. Сидел у стены, чистил автомат. Варя спала, положив голову ему на колени. Аля свернулась калачиком на матрасе в углу — во сне она всегда сжимала пистолет. Василич курил в тамбуре, выпуская дым в щель между дверью и косяком. — Иди спать, — сказал Аркадий, когда Василич вернулся. — Не могу, — ответил тот. — Зина снится. — Что она тебе говорит? — Плачет. Аркадий отложил автомат. — Вася, — сказал он. — Если хочешь уйти — уходи. Сейчас самое время. — А если не хочу? — Тогда перестань ныть. Василич усмехнулся — горько, устало. — Ты, Арк, иногда такой... железный. — Я социопат, — напомнил Аркадий. — Это не железо. Это отсутствие тормозов. — И совести. — И совести, — согласился он. — Но я не предаю. И не бросаю. Василич посмотрел на спящую Алю — девчонку с пистолетом под подушкой. На Варю, которая во сне прижималась к Аркадию, как к единственному якорю. — Знаю, — сказал Василич. — Потому и не ухожу. Он лёг на свой матрас, закрыл глаза. Заснул почти сразу — старый солдат умел засыпать перед боем. Аркадий остался сидеть. Смотрел на свои руки. Шрамы. Бинты. Кровь под ногтями — чья-то, своя, уже не разобрать. «Завтра, — подумал он. — Завтра будет решающий бой». Он не знал, выживет ли кто-то из них. Но знал одно: если не выживут — то умрут не зря. Потому что город запомнил их. Испугался их. И будет бояться ещё долго после того, как они исчезнут. Аркадий положил автомат на колени, закрыл глаза. Сон пришёл не сразу. Но пришёл. И во сне он снова убивал. Но это был просто сон. А явь была страшнее. 15 глава: Брато- и сестро-убийца Склады на окраине. Бывшие овощные базы, переоборудованные под офисы силовых структур. Здесь квартировал полковник Управления — человек, который координировал поиски банды «Звери». Говорили, он поклялся поймать их лично. Говорили, он близок к разгадке. Они ждали этого выхода три дня. Бронежилеты — тяжёлые, украденные со склада ОМОНа — давили на плечи, сковывали движения, но Аркадий запретил их снимать даже в машине. — Полковник — не ларёчник, — сказал он. — У него охрана с автоматами. Варя проверила свой «Вальтер» — в который уже раз. Василич перебирал гранаты, разложенные на заднем сиденье. Аля сидела тихо, сжимая пистолет — тот самый, первый. Ей впервые предстояло идти на дело без приказа «оставаться в машине». — Ты с нами, — сказал Аркадий, когда они выходили. — Если что — не геройствуй. Держись за мной. — Держусь, — ответила Аля. Они надели маски. «КРОКОДИЛ», «ЛИСА», «МЕДОЕД», «ВЫДРА». Четыре тени отделились от машины и пошли к складу. Охрана была профессиональной. Не те пьяные вышибалы из баров, не братки с травматикой. Крепкие мужики в камуфляже, с «калашами» наперевес, с рациями на поясе. Но Звери были быстрее. Первая граната ушла в окно КПП. Взрыв разнёс ворота, оглушил охранников. Их добивали короткими очередями, даже не глядя. Аркадий ворвался внутрь, расстреливая всех, кто попадался на пути. Кровь на бетонном полу, разбитые стёкла, запах пороха и страха. — Чисто, — сказала Варя, добив раненого. — Чисто, — повторила Аля, отряхивая руку от чужой крови — пуля прошла навылет, задела плечо одного из охранников, когда Аля стреляла сбоку. — Дальше, — скомандовал Аркадий. Они шли по коридору — низкому, плохо освещённому, пахнущему хлоркой и оружейным маслом. Где-то впереди завыла сирена. Кто-то успел нажать кнопку тревоги. — Быстрее, — сказал Аркадий. Они побежали. Дверь кабинета была бронированной. Обычная пуля её не брала. Но Аркадий знал, что у Василича есть кое-что ещё. — Давай, Вася, — сказал он. Василич встал перед дверью. В руке — самодельное взрывное устройство. Не граната — тротиловая шашка, оставшаяся с афганских времён. Он выдернул чеку, положил на ручку двери и отошёл. Взрыв был глухим, плотным, как удар кувалды. Дверь вылетела с петель, за ней — клуб дыма и пыли. Аркадий ворвался первым. Варя — за ним. Василич — следом, перешагивая через обломки. Аля прикрывала тыл, стреляя в тех, кто выбегал из соседних комнат. Внутри кабинета было темно. Лампы погасли от взрыва. Свет пробивался только через разбитое окно. В центре комнаты, за столом, сидел человек в форме. Полковник. Он не стрелял. Не прятался. Сидел, положив руки на стол, и смотрел на них. — Ну, — сказал он спокойно. — Дождались. Василич узнал его. Сразу. По голосу. По тому, как сидит — прямо, как на совещании. По руке, на которой было кольцо… Кольцо Зининого брата. — Саня? — выдохнул Василич. Полковник поднял голову. Узнал его. — Вася? Они смотрели друг на друга сквозь дым и полумрак. Два зятя. Два человека, которые пили на свадьбе, помогали друг другу с гаражом, праздновали Новый год за одним столом. — Вася, — повторил полковник. — Ты… ты в маске? — Саня, я… — Василич опустил автомат. — Не надо, — сказал полковник. — Я всё понял. Варя шагнула вперёд. — Арк, — сказала она. — Это брат Зины. Аркадий не двинулся с места. — Мне всё равно, — сказал он. — Кто он. — Вася не сможет, — сказала Варя. — Сможет, — сказал Аркадий. — Вася, стреляй. Василич стоял, опустив руки. Автомат смотрел в пол. Он не мог поднять его на человека, который на прошлой неделе приносил ему клюквенную настойку и рассказывал, как ловил братков в центре города. — Вася, — сказал полковник. — Не позорься. Делай, что должен. — Саня, я не… — Вы все здесь, я знаю. — Полковник обвёл взглядом маски. — Как выражаются в ваших кругах — приехали. Василич стоял, как парализованный. Варя посмотрела на Аркадия. Аля — на Васю. Тишина затянулась на целую вечность. Потом Варя выстрелила. Раз. Полковник дёрнулся, схватился за грудь. Упал на пол. Варя опустила пистолет. — Извини, Вася, — сказала она. — Но дело есть дело. Василич смотрел на тело. На человека, который ещё минуту назад был жив. На кровь, которая растекалась по серому кафелю. Он не заплакал. Не закричал. Только выдохнул — тяжело, с хрипом, как будто лёгкие проткнули ножом. Из коридора донёсся топот — охрана, вызванная по тревоге, наконец организовалась и пошла на штурм. — Давай, Вася! — Аркадий схватил его за плечо, дёрнул на себя. — Живо! Василич не двигался. — Брат же… — прошептал он. — Брат… Зины… — Варя, тащи его! — крикнул Аркадий. Варя подхватила Василича под руку, поволокла к выходу. Он шёл, спотыкаясь, как зомби — не чувствуя ни ног, ни боли в простреленном плече. Аля прикрывала их — короткими очередями отсекала преследователей. Аркадий вбежал последним — с победным криком: — Есть! Лежи, мусор! — Арк, пошли! — закричала Варя из коридора. Он выбежал, на ходу перезаряжая автомат. Они бежали по коридору — все четверо, сбив дыхание, перепрыгивая через трупы. Василич спотыкался, Варя поддерживала его, не давая упасть. — Вася, беги! — орала она. — Беги, мать твою! Он побежал. Сзади гремели выстрелы — охрана настигала. Аркадий развернулся на ходу, дал длинную очередь, заставив их залечь. Потом ещё одну. — В машину! — крикнул он. Они выскочили на улицу. «Шестёрка» стояла на том же месте — заведённая, готовая к отъезду. Варя за руль, Аркадий рядом, Аля и Василич — сзади. — Готовы? — спросила Варя. — Газуй! — заорал Аркадий. Машина рванула с места, влетая в ночь. Они ехали молча. Василич сидел, уставившись в одну точку — на спинку переднего сиденья. Аля смотрела на него, не зная, что сказать. Аркадий перезаряжал автомат — привычное дело, успокаивающее. Варя вела, не глядя в зеркала — все равно погони не было. — Вася, — сказал Аркадий, не оборачиваясь. — Молчи, — ответил Василич. Голос — чужой, глухой. — Я не буду извиняться. — И не надо. — Это была война. Он был враг. — Он был брат моей жены, — сказал Василич. Наступила тишина. Варя включила магнитофон — кассета заиграла сама собой. Дэт-метал. Тяжёлый, бескомпромиссный. Риффы резали слух, барабаны били по нервам. Василич закрыл глаза. — Вы не понимаете, — сказал он. — Вы слишком молоды. Вы не знаете, что такое семья. — Знаю, — сказала Аля. — У меня её не было. — А у меня была, — сказал Василич. — И теперь — нет. Он замолчал. До самой базы никто не проронил ни слова. Они сидели на базе, в темноте. Лампы не включили. Только свеча, прилепленная к столу, горела жёлтым огоньком. Василич пил водку — стакан за стаканом, не закусывая. Варя сидела в углу, обхватив колени. Аркадий чистил ножи — от крови, от грязи. Аля смотрела на пламя свечи. — Он был хорошим человеком, — сказал Василич. — Саня. Он не был мусором. Он был честным. Он верил в закон. — Вера в закон убила его, — сказал Аркадий. — Нет, — Василич поднял на него красные глаза. — Его убила Варя. Варя не ответила. — Ты хотела меня спасти, — сказал Василич. — От выбора. От того, чтобы я стрелял в родственника. Но ты не спасла. Ты сделала хуже. — Почему? — спросила Варя. — Потому что теперь я не могу смотреть Зине в глаза. Никогда. Он допил водку, поставил стакан. — Я пойду, — сказал он. — Куда? — спросил Аркадий. — Домой. К Зине. Расскажу. — Она не примет. — Знаю, — сказал Василич. — Но я должен попытаться. Он встал, надел телогрейку. Пошёл к двери. — Вася, — окликнула Аля. Он остановился, не оборачиваясь. — Ты вернёшься? — спросила она. — Не знаю, — сказал Василич. И вышел. Варя уткнулась лицом в колени. Аркадий отложил нож. Аля погасила свечу. В темноте было слышно только дыхание — их троих, оставшихся. — Он вернётся, — сказал Аркадий в пустоту. — Откуда знаешь? — спросила Варя. — Потому что он — стая. А стая не бросает своих. Но в голосе его не было уверенности. Была только надежда. Такая же хрупкая, как свеча, которую задул ветер. Василич поднимался по лестнице медленно. Плечо болело, каждый шаг отдавался в простреленной мышце тупой, ноющей болью. Но болело не плечо — болело внутри, там, где не достанет никакой бинт. Дверь в квартиру была открыта. Не прикрыта — распахнута настежь, как будто кто-то выбежал в спешке и забыл захлопнуть. Василич толкнул её — она со скрипом открылась шире. В коридоре горел свет — тусклый, с жёлтым налётом, от лампочки без абажура. Зина стояла на пороге кухни. В домашнем халате, босиком, с распущенными волосами. Лицо мокрое от слёз, глаза красные, опухшие. В руке — телефонная трубка. Она не звонила — просто держала, как оружие. — Вася, — сказала она. Голос сел, охрип. — Зин, — ответил он. Она смотрела на него. На его руки — в чужой крови. На лицо — бледное, осунувшееся. На повязку, которая выбилась из-под рукава. — Ты его убил, — сказала Зина. Не спросила — утвердила. Василич молчал. — Ты убил моего брата, — повторила она. — Саню. Моего единственного брата. Который меня в школе защищал. Который на свадьбе пил за наше счастье. Который... Её голос пресёкся. Она закрыла лицо руками, зарыдала — громко, взахлёб, как баба на похоронах. Василич шагнул к ней. — Не подходи, — она отшатнулась. — Не подходи ко мне, убийца. — Зин, я не… — Ты не? — она опустила руки. Глаза — дикие, горячечные. — Ты не? А кто тогда? Твоя рыжая подружка? Твой Аркадий? Он в маске? Я видела репортаж. Я знаю, что это вы. Василич молчал. Не мог ничего сказать. Потому что она была права. — Я заявлю, — сказала Зина. Голос вдруг стал твёрдым, как железо. — Завтра утром пойду в милицию и всё расскажу. Имена, фамилии, приметы, адреса. Всё. — Зин, не надо, — тихо сказал Василич. — Не надо? — она усмехнулась — криво, зло. — А что надо, Вася? Промолчать? Простить? Делать вид, что я ничего не знала? Она шагнула к нему. Вплотную. Почти коснулась грудью его груди. — Ты убил моего брата, — прошептала она. — Кровную родню. И теперь ты хочешь, чтобы я молчала? — Я хочу, чтобы ты жила, — сказал Василич. Зина посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. — Слишком поздно, — сказала она. — Я уже не живу. С того дня, как ты в первый раз пришёл домой с запахом крови. Она отвернулась, пошла на кухню. Села за стол, спиной к мужу, уронила голову на руки. Василич стоял в дверях, не зная, что делать. Идти к ней — не пустит. Уйти — не может. Переубедить — не выйдет. Он не заметил, как внизу, у подъезда, остановилась «шестёрка». Варя вышла из машины, сунув руки в карманы куртки. В кармане — связка ключей. Вася забыл на базе. Ключи от квартиры, от гаража, от дачи, которой у них уже не было. Она хотела отдать их Василичу — тихо, незаметно. Но, поднимаясь по лестнице, услышала голоса. Дверь была открыта. Она не стала входить. Остановилась на лестничной клетке, прижавшись спиной к стене. Слышала всё. — Я заявлю. Завтра утром пойду в милицию и всё расскажу. Имена, фамилии, приметы, адреса. Всё. Варя замерла. — Ты убил моего брата, — голос Зины ломался, но твёрдость в нём была железная. — Кровную родню. И теперь ты хочешь, чтобы я молчала? — Я хочу, чтобы ты жила. — Слишком поздно. Я уже не живу. Варя не стала слушать дальше. Она развернулась — бесшумно, как кошка. Спустилась по лестнице, не касаясь перил. В подъезде было темно, тусклая лампочка на первом этаже мигала, выхватывая из мрака ступени, стены с облупившейся краской, запах сырости и кошачьей мочи. Она вышла на улицу. Села в машину. Аркадий ждал за рулём. Курил — редкая сигарета, тлела между пальцами. Аля на заднем сиденье — съёжилась, натянув капюшон до самых глаз. — Ну? — спросил Аркадий. — Отдала? Варя не ответила. Просто протянула ему связку ключей. Он взял, посмотрел недоумённо. Они звякнули, ударившись о пластиковую панель. — Чего смотришь? — спросила Варя. — Ты их не отдала. — Не отдала. — Почему? Варя посмотрела на подъезд. На светящееся окно на пятом этаже. На силуэт, мелькнувший за шторой — Зина, наверное, ходит по комнате, не может найти места. — Потому что Зина будет заявлять, — сказала Варя. — Завтра утром. Пойдёт в ментовку и расскажет всё. Аркадий замер. Сигарета застыла в пальцах, дымок поднимался к потолку, вился в свете приборов. Аля на заднем сиденье выпрямилась, стянула капюшон. — Всё? — переспросил Аркадий. Голос стал тихим, опасным. — Всё. Имена, фамилии, адреса. Про нас, про базу, про оружие. Она знает достаточно, чтобы посадить нас на вышку. — Сука, — выдохнул Аркадий. Он раздавил сигарету в пепельнице — с силой, как будто душил врага. — Сука, Вася… Зачем он пошёл? — Он не знал, — сказала Варя. — Он просто хотел… — Хотел что? Мирно поговорить? Обняться и простить? — Аркадий усмехнулся — зло, безжалостно. — Старый дурак. — Не дурак, — тихо сказала Аля с заднего сиденья. — Он просто любит её. — Любовь не спасёт от пули, — сказал Аркадий. — И от петли, — добавила Варя. В машине повисла тишина. Такая, какая бывает перед бурей — давящая, тяжёлая. Слышно было, как тикают часы на панели. Как где-то вдалеке лает собака. Как водичка в батареях отопления переливается. — Теперь Зину нужно убить, — сказал Аркадий. Аля вздрогнула. Варя закрыла глаза. — Ты понимаешь, что это значит? — спросила Варя. — Понимаю. — Вася нам этого не простит. — А мы у него не будем спрашивать разрешения, — Аркадий завёл двигатель. — Мы сделаем это чисто. Быстро. Без мучений. — Убийство без мучений не бывает, — сказала Аля. Аркадий посмотрел на неё в зеркало заднего вида. — Будешь помогать? — спросил он. Аля посмотрела на свои руки. На шрамы. На бинты, которые уже не нужны — рана зажила. — Буду, — сказала она. Варя положила голову на плечо Аркадию, уставилась в ветровое стекло. За ним — ночь, фонари, пустые улицы. Город, который спит и не знает, что его спасительница завтра станет жертвой. — Поехали домой, — сказала Варя. — Домой, — повторил Аркадий. Машина тронулась. Они ехали молча. Каждый думал о своём. Аркадий — о том, как убрать свидетеля, не оставив следов. Варя — о том, что Зина могла стать их матерью, если бы всё сложилось иначе. Аля — о том, что в этом мире выживают только те, кто готов убить даже того, кого любишь. Или того, кто любит тебя. «Пиздец», — стучало в голове у каждого. Они въехали во двор, поднялись в квартиру, не включая света. Разделись в темноте. Легли втроём на продавленный диван. Никто не спал. Аркадий смотрел в потолок, перебирая в голове варианты. Аля сжалась в комок у стены, обхватив колени руками. Варя лежала между ними и тихо плакала — не от страха, не от жалости. От бессилия. Потому что знала: завтра они переступят последнюю черту. И обратной дороги не будет. Ни у кого.