Пока мы близкие.

      Их встречам было отведено только ночное время. Они пробирались в отели порознь, стараясь не оставлять следов и лишний раз не светиться на людях. Отель на глухой окраине Пенаконии стал уже четвертым за этот месяц. Глупо было вести счет, когда главным правилом оставалось одно — никогда не возвращаться туда, где они уже бывали. Страх быть узнанными давно перерос в автоматическую привычку, хотя на самом деле обоим давно не было дела до окружающего мира. Пускай бы он горел дотла — в этот вечер, в этом номере, существовал лишь союз их изломанных душ. Они сходились не по любви — из чистого, животного голода и изнуряющей нужды. Сандей неизменно приходил первым. Пальто, небрежно запахнутое на одну пуговицу, едва скрывало дрожь в ладонях — он больше не носил перчаток, устав прятать эту выдающую его слабость. Авантюрин появлялся позже. В пальцах он привычно зажимал сигарету, которую даже не собирался подкуривать, просто повод задерживать руки, осязаемый предлог остаться. О прошлом они не проронили ни слова. Оберегали свое молчание и никто из них уже не вспомнил бы, с чего все началось. То ли после похорон, то ли после очередного громкого скандала, оставившего внутри лишь выжженное поле. Сандей тонул в трауре. Это читалось в его опущенном взгляде, в том, как тщательно он избегал собственного отражения в зеркале, когда снимал рубашку. Мужчина, которого он любил, ушел навсегда, оставив после себя лишь гнющую изнутри тоску. Авантюрин же казался взвинченным до предела, загнанным зверем, запертым в клетке собственного отчаяния. Он все еще болезненно надеялся заслужить крохи внимания от того, кого по-настоящему желал, но рассудок трезво твердил: не заслужит. И эта безысходность толкала его в крик, в срывы, в грубую близость — лишь бы ощутить себя осязаемым, нужным хотя бы на миг. — Не смотри, — бросил Авантюрин в полумрак, нервно расстегивая манжету. — Я и не смотрю, — отозвался Сандей, обжигая горло очередным глотком виски. Дальше работали только инстинкты — слепые, заменяющие обоим кислород. Поцелуи выходили сухими, в них не было ни капли любящей нежности, только животный голод и нужда. Самая настоящая грязь, отвратительная в своей честности. Но только захлебываясь в ней, они парадоксальным образом начинали дышать. Желтый свет бра делал комнату обманчиво уютной, но внутри этого уюта им обоим было тошно. Хотелось одного — размазать, вскрыть друг друга, чтобы хоть на минуту заткнулась тупая, непрекращающаяся боль. Сандей рванулся вперед, грубо перехватил чужие запястья и вжал Авантюрина спиной в стену. Поцелуй вышел одуряюще тяжелым, губы столкнулись вслепую, зубы мазнули по зубам, впиваясь в нижнюю губу с такой силой, словно тот хотел оторвать кусок, заклеймить. Авантюрин только судорожно дернулся, когда рот залило горячим и сладковатым, и сильнее раскрылся навстречу, плавясь от этой грубости. Он знал, что подчинится. Он всегда ложился под Сандея с потрохами, выпотрошенный чужим безразличием там, в реальном мире. Слишком долго его швыряли, слишком глубоко засела обида от того, что тот, другой, никогда не обернется. А здесь, в полумраке, не нужно было строить иллюзий. Сандей не собирался его спасать или жалеть. Он был злым, голодным и зыбким — таким же, как и сам Авантюрин. — Сильнее... — сорвался на хрип голос Авантюрина. Ему нужна была боль, как единственное доказательство того, что он еще жив. Сандей рванул рубашку на его груди, не заботясь о сохранности ткани. Треск нитей громко отозвался в тишине комнаты. Губы скользнули к шее и он впился в нее, не сладостным поцелуем, а укусом. Авантюрин оказался на кровати, разгоряченный и покорный. Пальцы судорожно комкали простыни. Из горла вырывался лишь тихий, жалкий хрип. Сандей не ведал нежности, он буквально вырывал душу через кожу, и Авантюрин охотно позволял это делать. Главное — его хотят. Пусть не любят, но хотят. Остатки одежды полетели на пол. Аван обхватил бедра партнера ногами, лишая обоих шанса передумать. Глава "Семьи" не церемониться, смазывает свою пульсирующую плоть смазкой, и без прелюдий одним жестким толчком входит в узкое, податливое тело, чтобы оказаться полностью внутри. Картёжник выгибается в спине, это всегда было больно, но он понимал, что алкоголь скоро окончательно одурманит разум, выжигая лишние мысли, оставит только желание чувствовать того внутри, просить еще, жестче, сильнее, провоцировать, двигаться бедрами навстречу, слышать эти шлепки своей задницы о чужое тело. Сандей двигался внутри него толчками, так, будто карал — себя, его, весь этот чертов мир.  Никакого ритма — бешеная, слепая судорога, стремление вбиться друг в друга до мяса, до полного изнеможения, чтобы вытрясти из голов последние остатки мыслей. Аван крикнул — надрывно, но не пытаясь выдавить театральщину, срываясь на хрип и беззвучное "еще". Его ногти впивались в плечи Сандея, оставляя рваные борозды от лопаток до поясницы. Тело умоляло: «Я здесь, используй меня», он отвечал телом — срывался, выгибался, шептал бессвязное, пока ногти впивались в плечи того. — Больно же, — с тяжелой усмешкой выдохнул Сандей. — Значит, живой, — отозвался картёжник, чертя новую кровавую полосу от ключицы к лопатке. Маленькие крылья на голове Сандея судорожно подрагивали, так, если бы его пульс переместился в перья. Он упрямо прятал лицо в изгиб чужого плеча, чтобы не видеть этих глаз — ведь они принадлежали не тому, о ком он грезил. Он двигался совсем агрессивно, до предела заполняя тугие, обволакивающие стенки, которые судорожно сжимались вокруг него. Он буквально вбивал Авантюрина в матрас, стремясь оставить внутри него всю скопившуюся злость, похоть и остатки собственной измученной души. — Чёрт... — сорвался с губ. — Да... — Авантюрин задыхался, выгибаясь, подставляясь. Его голос дрожал, срывался на хриплое:  — Глубже... сильнее… прошу… Сандей перехватил его за горло — не душил, просто держал. Чтобы заткнулся, ну или чтобы не исчез. Пальцы дрожали. Он шептал бессвязное, лбом уткнувшись в шею, покрытую потом. Тела хлопали друг о друга, глухо и мокро, звуки отскакивали от стен. Воздух в комнате стал совсем спертым, тяжелым от пота и душного табачного запаха. Авантюрин больше не пытался держать лицо — он судорожно, до дрожи в коленях ловил каждое движение бедер второго, закидывая ноги выше, лишь бы впустить его глубже. Сандей вбивался в него вслепую, тяжело и загнанно дыша в мокрую шею. Он двигался на одних инстинктах, выплескивая в это тугое, горячее нутро всю свою злость и тоску. Но этот бешеный ритм, влажное трение тел и саднящие багровые царапины на спине были единственным, что удерживало его на плаву. Единственной реальностью, которую можно было осязать. Толчки стали жестче, быстрее. Авантюрин громко, со всхлипом вскрикнул, когда Сандей задел простату, и сильнее вжался в его плечо. — Посмотри на меня... хотя бы раз, — едва слышно попросил Авантюрин. — Я не хочу видеть, — отозвался Воскресенье. — Если увижу тебя... я вспомню, кто ты. — А ты не хочешь? — Нет. Мне и так тошно. Сандей осторожно выскользнул, встал, не глядя. Аван остался лежать — с отпечатками, следами, тёплым горлом и онемевшими пальцами. Это была такая грязь.. Но только в ней им позволялось быть собой. Такими близкими, но совершенно чужими. Не чувствующими себя одинокими. Далее он резко перевернул того на живот, как безжизненную вещь, лишая его возможности заглядывать в душу. Он послушно подчинился, привычно утыкаясь лицом в подушку и выгибая поясницу так, что позвонки проступили четкой, натянутой дугой. Стоны, заглушенные тканью, рвались наружу вместе со слюной, пачкающей постель. Авантюрин определенно был под кайфом — то ли пресловутая дорожка в ванной, то ли сигарета со специфической примесью сделала свое дело. Сандей вошел снова — грубо, с влажным хлюпаньем смазки. Авантюрин лишь сильнее вцепился в простыни, кусая подушку, чтобы сдержать крик. И тогда Сандей ударил. Хлесткий, яростный шлепок по напряженной ягодице — не чтобы наказать того, а чтобы утвердить свою власть: «Сейчас ты мой». Картежник вздрогнул, но лишь послушнее раскрылся, прижимаясь грудью к матрасу. Сандей навалился сверху, фиксируя его ладонью за шею. — Вот так, — процедил он сквозь зубы с примесью затаенной ненависти.  — Только через это ты и умеешь чувствовать, верно? Авантюрин не ответил, лишь прерывисто дышал. Когда пальцы того переместились в его волосы и резко дернули назад, заставляя запрокинуть голову и подставить беззащитное горло, Аван покорно открыл рот, принимая толчок двух чужих пальцев. Он послушно обхватывал их языком, сосал, пока его затуманенный взгляд блуждал где-то в небытии, свободном от боли. Влажные шлепки кожи о кожу стали совсем нервными, беспорядочными. Сандей двигался внутри него достаточно глубоко, то выходя полностью то снова заполняя собой все нутро, наваливаясь сверху, мокрый, пачкающий его лопатки своим потом. Картёжник принимал это безумие целиком, задыхаясь под чужим весом. В этом бессловесном, животном совокуплении не оставалось места для приличий или гордости — разве что физиология, выжигающая мозги. Аван плакал навзрыд, размазывая слюну и слезы по подушке, ловя рваный кайф от того, как глубоко и грубо его имеют. В этот момент он был осязаем. На него тратили силы, его тело уничтожали — значит, он был здесь. Член внутри раз за разом жестко впечатывался в простату, выбивая из горла хриплый скулеж. Горло саднило от нехватки воздуха, пальцы сводило судорогой в складках белья. Авантюрину сорвало тормоза, среди этой грязи ему до безумия захотелось ухватиться за что-то живое. Он робко, наугад двинул рукой назад и смазанно прикоснулся к чужому бедру, словно умоляя не останавливаться. Сандей мгновенно замер, напрягшись под этим касанием, точно его ударило током или ошпарило кипятком. — Не трогай, — выдохнул глухо, слишком резко. Авантюрин замер, сглотнув обиду, и послушно спрятал руку обратно в складки простыней. Молчание растянулось на вечность. Не разрывая плотного контакта, Сандей дотянулся до прикроватной тумбы и обхватил пальцами тяжелую бутылку виски. Сделал пару крупных глотков прямо из горлышка — чтобы выжечь внутренности, заставить себя чувствовать хоть что-то. А затем, не говоря ни слова, перевернул бутылку и вылил остатки алкоголя на исцарапанную спину Авантюрина. Ледяной поток полоснул по горячей коже, стекая по лопаткам к пояснице, затекая в самые интимные складки. Аван шумно всхлипнул от неожиданности, крупно задрожав на грани между унижением и диким возбуждением. Сандей наклонился ниже и принялся слизывать алкоголь с его кожи. Язык очерчивал позвоночник, зубы прихватывали податливую плоть, а спирт нещадно обжигал свежие царапины. Толчки возобновились с новой силой — он выходил почти полностью и вбивался обратно, пытаясь расплавить их общую боль в этом жаре. Авантюрин окончательно терял связь с реальностью. Ему отчаянно нужен был поцелуй, чтобы перестать чувствовать себя просто куском мяса. Он вслепую нащупал ладонь Сандея, цепляясь за нее. — Пожалуйста… — хрипел он, не в силах облечь мольбу в слова. Сандей не ответил, но заставил его вывернуть шею, жестко зафиксировав пальцами подбородок, и буквально вмялся в его губы. Липкий, горячий поцелуй сразу превратился в какое-то животное месиво. Они терзали друг друга зубами, смешивая во ртах обжигающий алкоголь, кровь и вязкую, горячую слюну. Воскресенье глубоко, до рвотного рефлекса, проталкивал свой язык в его искусанный рот, переливая туда остатки виски, пока Авантюрин жадно, с чавканьем сосал его в ответ. Бедра сзади продолжали с размаху шлепать по ягодицам, и этот двойной, душный напор заставлял блондина скулить прямо в чужие губы, содрогаясь от пошлости происходящего. Движения Сандея стали еще чуть судорожнее, он продолжал двигаться с хлюпаньем, тяжело навалившись сверху и вдавливая коленями Авантюрина в кровать. На пике он прохрипел, выламывая чужие бедра, и замер, когда член внутри начало разрывать от пульсации, намертво прижал блондина тазом к матрасу и излился прямо в него. Толстая, горячая струя за струей начала бить в самую глубь, затапливая прямую кишку. Для Авантюрина этот напор липкого тепла внутри стал точкой невозврата. Он истошно вскрикнул в подушку, когда его собственный член, испачканный в поте и смазке, сам по себе брызнул на простыни густыми струями. Тела еще несколько секунд продолжали мелко, грязно трястись, слипшиеся в один мокрый узел. В комнате воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием. Сандей бессильно рухнул на подушки, опустошенный собственной яростью что до сих пор кипела в нём. Рядом лежал Авантюрин, и в этой изломанной позе они походили на двух выброшенных на берег существ. Маленькие крылья на голове Сандея мелко дрожали — признак предельной уязвимости в которой он находился. Реальность возвращалась медленно, а вместе с ней приливала привычная ненависть к самому себе. Накатывало отвратительное осознание собственной слабости, того, что он снова позволил себе раскрыться и впустить кого-то так близко. Ему хотелось исчезнуть, но Авантюрин уже зашевелился. Дрожа всем телом, он поднялся, дотянулся до сумки и достал самокрутку, набитую травой — тем единственным, что утягивало в спасительное забытье. Вернувшись, он опустился прямо на грудь Сандея. Подкурив, Авантюрин затянулся и лениво выдохнул плотный клуб дыма прямо в лицо партнеру. Воскресенье лишь моргнул, принимая этот жест вместо поцелуя. Аван затянулся снова и приблизился, делясь дымом губы в губы. Сандей покорно приоткрыл рот, вдыхая этот дурман, как спасительное лекарство. Когда трава начала действовать, крики в их головах наконец стихли. Боль не исчезла, но превратилась в безликий фоновый шум, растворяясь в мареве. Мышцы налились тяжестью, он обнял того крепче, прижимая его к себе. — Ты все еще здесь... — едва слышно прошептал он. Менеджер КММ не ответил, лишь лениво, почти бессознательно провел ладонью по его щеке. И Сандей беззвучно заплакал, позволяя слезам катиться в волосы. Ему было все равно. Боль отступила на шаг, и это казалось спасением, ему было уже всё равно, кто увидит. Боль не ушла, но стала чуть дальше, и это уже было спасением. Авантюрин лежал сверху, тяжело дышал в шею. Их тела ещё были склеены чем-то липким. Волна кайфа уже начинала качать, закручивать в вату. Воскресенье полуприкрыл глаза, не мог двигаться. Да и не хотел. — Дай полежать так... — пробормотал Аван, прижимаясь щекой к его груди. — Лежи, — почти беззвучно раздалось в ответ. Тишина. Потом — голос. Сдавленный, неуверенный, пьяный. — Ты знаешь, я просто... мне нужно было что-то настоящее. Хоть что-то. Хоть на один вечер. На это белокурый хмыкнул. — А я не настоящее, да? — Нет… ты самое настоящее. Вот в этом вся и проблема. Они замолчали, слушая тяжелый, размеренный стук сердца Сандея. Аван вдохнул носом, будто хотел напомнить себе, где он. — Когда ты во мне, — тихо сказал он,  — я могу забыть его лицо. Хоть на пару минут. Хоть… - Он не договорил. Сандей не отреагировал сразу. Потом, глухо, сказал: — Я знаю. Я тоже кого-то забываю, когда ты прижимаешься вот так. — И что нам с этим делать? — Ничего. Молчи. Лежи. Сделай вид, что мы живые. — А если я захочу снова? — Тогда уже трахни меня сам. Пока можешь и пока я тебя пускаю. Рука Блондина медленно скользнула по груди, по животу, остановилась на шраме. Он водил пальцем по нему, будто пытался что-то выцарапать. — Мне всё равно, кого ты любишь. Сейчас ты — мой. Воскресенье кивнул. — Сейчас — да. А потом я снова себе не прощу. — Тогда пей. Я налью. И травы дам, сколько попросишь. Позволь мне помочь тебе забыться. — Ты чертов наркотик, — глухо провыл Сандей. — Так и используй меня. Пока я действую. Они были вымотанными, покрытыми потом и грязью этой изломанной ночи, но что-то в этом разговоре — сыром, как кровь, как сперма, как грязь на руках — было чище, чем все их прежние ласковые диалоги. Авантюрин посмотрел ему в глаза. — Скажи, что любишь. Просто иллюзия, для общего удовольствия. Сандей ответил без колебаний: — Я люблю только его. Тебя я просто хочу. — Тогда хоти меня. Всю ночь. Хоть как. Авантюрин затянулся глубже, подержал едкий дым в легких и выдохнул его прямо в полуоткрытый рот Воскресенья. Тот не отпрянул — покорно втянул дурман в себя, превращая этот жест в ленивый, долгий поцелуй. Теперь они сходились иначе. Роли смазались, границы стерлись: Авантюрин вошел в него без долгих церемоний, резко меняя расстановку сил, и Сандей лишь хрипло выл в матрас, принимая тяжелые, глубокие толчки. Остаток ночи превратился в липкую, изнуряющую бесконечность, где не осталось места ни прошлому, ни будущему. Пространство сузилось до размеров этой душной постели, ставшей для них грязным омутом. Номер заполнился ленивыми звуками: кровать утробно скрипела, а стоны сменяли друг друга без перерыва. Сандей кричал навзрыд, когда Авантюрин вбивался в него до упора, словно пытался вытрахать из бывшего главы Семьи всю его святость, всю человеческую суть. Авантюрин же в ответ исступленно кусал его шею, оставляя багровые засосы и метки, как бродячий пес, цепляющийся за случайный кусок тепла. Они пили прямо в процессе, как проклятые, заливая глотки янтарным виски прямо из горлышка. Бутылка ходила по рукам, стекло опасно стукало о зубы, алкоголь проливался мимо, пачкая подбородки, шеи и мешаясь с потом на их животах. Никто ничего не вытирал. В какой-то момент Сандей истерично, пьяно рассмеялся, когда Авантюрин, не разжимая губ, перелил остатки жгучего спиртного ему в рот во время очередного поцелуя. Они курили одну за другой, бросая окурки прямо на пол и в складки белья. Сизый дым лениво полз по потолку, путался в волосах и оседал на влажной коже. — Запей... — давясь хриплым смехом и содрогаясь от толчков изнутри, выдохнул Сандей, когда блондин снова потянулся к тумбочке.  — Ты бы еще мою сперму вискарем запил. Авантюрин хищно, пьяно ухмыльнулся, не сбавляя жесткого темпа бёдер. — Слишком сладко будет. Сандей до крови прикусил губу, подставляя таз под новый наглый удар. — Но с тобой... с тобой хочу быть сладким. Хоть на эту ночь. И они заходили на круг снова и снова, словно пытались доказать друг другу, что еще способны дышать и чувствовать. Каждое движение было жадным, до боли, до синяков — они оба понимали, что с первыми лучами солнца этот морок растает, и нужно выжать из чужого тела всё отчаяние до последней капли. — Буду брать тебя. Пока есть чем. Пока ты сам не разорвешь меня на части, — глухо прошипел Авантюрин, вминаясь в его спину и собирая губами соль с лопаток. Липкий алкоголь капал на простыни, которые уже давно стали темными, грязными от пота, смазки, слез и пролитых жидкостей. Авантюрин спускался губами ниже, пачкал лицо, вылизывал чужие ребра и живот, пока Сандей тихо всхлипывал в темноту от дикого, извращенного облегчения. Наконец-то ему было можно чувствовать. Они трахались еще долго, с дрожью в коленях, рвано, изнуряюще, превращая эту грязь в подобие религиозного экстаза. В этом акте чистой нужды чужие тела заменяли им убежище, а хриплые непристойные звуки — единственную честную исповедь. Ночь переросла в тяжелый, изломанный ритуал, где сквозь алкогольный туман у каждого в голове набатом била одна и та же мысль. Пусть прямо сейчас не будет никого другого. Пусть эта иллюзия станет ближе и острее, чем вся та правильная, чистая любовь, которую им никогда не вернут. До рассвета. Только до рассвета. А потом — пускай снова начнется их привычное, леденящее душу одиночество.