наваждение.

Орест терпеть не мог свои сны. Не мог терпеть приевшиеся кошмары: одна и та же сцена, круг и Аидово царство, топор — «Ты не можешь помнить этого, Орест. Я закрыла тебе глаза ладонями и спела старую колыбельную» — кровавая сеть. Раньше он просыпался от них, закрывая руками уши и покачиваясь из стороны в сторону, пытаясь симметрировать давно забытое ощущение.  В какой-то момент они начали раздражать.  Как-будто вечное напоминание: вот, зачем ты живешь. Воспрянь, подними голову и отомсти. Не задирай нос, ты так слишком похож на мать.  Раздражение лучше страха. Злость лучше раздражения. Злость лучше, и Орест терпеть не может свои кошмары. Особенно те, что ему снятся с недавних пор. В них его пальцы смыкаются на птичьих запястьях, и он слышит, как этот отвратительный смех перерастает в хрипы, чувствует, как ходит под его рукой кадык, как в последний раз трепещет грудная клетка и держит, держит, держит- Кровавая тень кудрей меркнет, смешиваясь с землей, и зеленые — колдовские, почему-то шепчет сознание голосом Эриний, колдовские. Чары. На том пиру он повел пальцами и улыбнулся, и Орест почувствовал, как жар свернулся у него в животе — ма-ги-я, разбитые стекла — глаза замирают, распахнутые. Такие сны его злят только потому, что после них надо проснуться и осознать, что это вовсе не было правдой. Прожить ещё один оборот Гелиосовой колесницы, разбить вазу и снова уснуть, держа нож у груди. Надеясь, что ему не приснится другой, настоящий кошмар. Настоящий. В нем этот отвратительный смех такой ужасно ласковый, и Орест жалок, абсолютно жалок, бессмысленнее любой статуи или вазы — те хотя бы молчаливы и честны в своем молчании, а в этих кошмарах он никогда не молчит.  Орест признается, что ему хочется зарыться носом в его волосы. Что ни в одном болоте он не смог бы так увязнуть, как в его глазах. Что теперь каждая дрянная мысль в его голове непременно связана с ним. Что Орест терпеть не может его смех, и больше этого звука ненавидит только дни, когда он его не слышит.  — Однажды твой отец… — Неоптолем начинает заговорщическим тоном: Оресту раньше казалось, что он слышит ноты Одиссеевой манеры поясничать. Сейчас Орест знает различие: Одиссей любит историю, а Неоптолем - наблюдать за эмоциями на лице слушателя, — … Ты до конца жизни собираешься так реагировать на его упоминание? — Словно ты имеешь право насмехаться.  Улыбка на тонких губах растягивается, и Орест наконец понимает, что Неоптолем отвел его руки от своего лица. И не разорвал прикосновения. — А вот и имею. Моя жизнь, во всяком случае, скоро собирается закончиться. Они лежат на земле. Вернее, Неоптолем лежит: дорогущая ткань его одежд теперь ничего не значит: попытайся Неоптолем вырваться, у него не вышло бы.  Орест думает так каждый раз, и он все равно уходит, как сбегает от охотника птица. Неоптолем не чайка, а лиса: играет с мышью и боится волка. Все одно - всего лишь дичь. Злость лучше страха. — Ты ведь сам мне это пообещал. — Пообещал? — О, пообещал! На той декаде, ближе к Баэдромии.  Орест терпеть не может знать, что Неоптолем запомнил это — опустить руку к ножнам значило бы дать ему место для маневра — потому что Неоптолем несколько раз переспрашивал у него имя Телемаха и до сих пор путает Писистрата с его братьями. Ему совершено необязательно запоминать каждую угрозу в свой адрес. — Ты любишь её? Орест приставляет клинок к его горлу. — О, — на проклятую долю мгновения, на один круг на воде, Неоптолем выглядит растерянным. Его губы складываются в этот очаровательный круг, и в глазах разгорается что-то близкое к интересу. Разве не этот взгляд Орест так ненавидит? Взгляд ученого, разглядывающего новый механизм. Капризного ребенка, завидевшего славную безделушку. — О, Орест, — Неоптолем хохочет, и он чувствует себя самым круглым дураком на всю Элладу. Орест моргает, и на секунду это все кажется наваждением и глупой фантазией. Недавно был дождь. Ну какая месть на мокрой траве? — Орест! Эта ваша прелестная жертвенность, — тело под его руками трепещет, содрогается этой веселой трелью. Дионисовы жрицы, лисы и злость. Ну и дурость.  — «Ваша»? — Верно, ей и прокляли вас Боги. Ты думаешь твой отец ненавидел главенствовать над Ахейцами? О, да он каждую бессонную ночь обожал! О, бедный, бедный Царь — так они говорили, правда? Ненавидел. Неоптолему никогда не нужно было выбирать слова — одного сердца, от которого они шли, было достаточно, чтобы омрачить, заострить любую фразу.  — Это жалко, Неоптолем. Твои слова жалкие. Ты не… Ты не знал моего отца. — Телемах уже говорил мне это. Орест пытается впечатать ему затрещину, но Неоптолем использует это, как маневр, и в итоге они просто кубарем сметают сорняки, лежавшие на их пути. У Неоптолема с щек катится дождевая вода. — Пощечина - вот, что жалко. Для достойного воина, конечно. — Телемах уже говорил мне это. Слова вырываются сами, и Неоптолем снова смеётся. Орест думал, что выше пощечин и передразниваний. Он знал, что выше поцелуев с кем-то, вроде Неоптолема. Но холодное лезвие ножа зажато ровно так, чтобы не оставить места и для ветра между с ними, а у Ореста, он внезапно осознает, такие горячие руки.  В конце концов, он терпеть не может сны. Особенно те, после которых не хочется просыпаться.