Серебро пепла

Неделя прошла в мучительных попытках держать дистанцию. Палладиум выстраивал её методично – как выстраивают защитное заклинание, слой за слоем, не оставляя просветов. Утром – вежливый кивок в коридоре. На лекциях – ровный профессиональный тон, никаких задержанных взглядов, никаких пауз, которые длятся чуть дольше нужного. После занятий – быстрый уход, закрытая дверь кабинета. Всё правильно, всё как должно было быть с самого начала. Авалон не отступал. Он не делал ничего очевидного – не устраивал сцен, не добивался разговора силой. Просто – был рядом, появлялся там, где появлялся Палладиум. Садился на первый ряд и смотрел так, что Палладиум чувствовал этот взгляд даже когда стоял спиной к аудитории, писал на доске формулы и заставлял себя думать только о формулах. На третий день Авалон принёс чай. Просто поставил кружку на стол в конце лекции – молча, без объяснений – и вышел вместе со всеми. Палладиум смотрел на эту кружку долго. Потом выпил. На четвёртый день – снова. На пятый Палладиум не выдержал – Не нужно этого делать. – Я знаю, – сказал Авалон. – Но Вы снова не обедали. – Это не твоё дело. – Вероятно. – И аккуратно поставил кружку. Палладиум не выплеснул её, это было бы жестоко и глупо, просто отодвинул в сторону – и не притронулся до конца дня. А потом, когда кабинет опустел и никто не видел, всё-таки выпил. Потому что чай был правильным – травяной, с мятой, такой, как нужно. Авалон запомнил, и это было хуже всего. На следующей неделе Палладиум поймал себя на том, что улыбается. Авалон сказал что-то на лекции – ответил на вопрос, неожиданно точно и при этом с лёгкой иронией, присущей только ему – и Палладиум улыбнулся раньше, чем успел остановить себя. Коротко, едва заметно. Авалон увидел и чуть опустил взгляд, Палладиум заметил, что тот пытается скрыть ответную улыбку. После этого стало сложнее. Потому что улыбка – это уже не просто вежливость. Улыбка – это что-то настоящее, её нельзя объяснить профессиональной корректностью. И Авалон это знал, они оба знали это. Он начал строже следить за лицом, и это больше отнимало силы. Граница рухнула в пятницу вечером. Палладиум задержался в кабинете – проверял работы, которые нужно было вернуть в понедельник. За окном темнело, коридоры опустели, Университет входил в свой вечерний ритм. Тихо. Спокойно. Стук в дверь, два раза, негромко. Палладиум знал кто пришёл. – Войди, – сказал он и сразу же подумал, что не должен был этого говорить. Нужно было промолчать. Нужно было сделать вид, что не слышит. Авалон вошёл, без чая на этот раз, вошёл – остановился у двери, и смотрел на него. В свете лампы лицо спокойное, серьёзное, без той лёгкости, которая обычно была его защитой. – Поздно, – сказал Палладиум, не поднимая взгляда от бумаг. – Да, – согласился Авалон. – Я знаю. – Тебе нужно идти. – Мне нужно сказать вам кое-что. – Авалон... – Пожалуйста. Одно слово. Тихое, без давления. Просто – пожалуйста. Палладиум отложил перо, поднял на него взгляд. Авалон медленно подошёл к столу, словно боялся, что профессор может испугаться и отступить. Остановился рядом, ближе, чем следовало. Палладиум не отодвинулся, и это была его ошибка. Авалон наклонился – медленно, давая время и возможность остановить – и Палладиум видел это, видел каждую секунду, и должен был сказать нет раньше, намного раньше, но прошептал в последний момент. – Нет. Авалон остановился, замерев в нескольких сантиметрах. – Это неправильно, – сказал Палладиум. Голос ровный, почти ровный. – Я твой профессор, а ты мой студент. Авалон смотрел на него – близко, в упор. – Я люблю вас, – сказал он тихо. Тишина. Палладиум слышал, как это слово падает в пространство между ними – и остаётся там, и никуда не девается. – А я не люблю тебя, – сказал он. – Не могу, извини. Ложь царапнула горло. Острая, неудобная – как глубоко загнанная заноза. Палладиум заставил себя смотреть прямо, заставил лицо оставаться ровным, заставил голос не дрогнуть. Потому что Авалон смотрел на него долгим, изучающим взглядом, словно знал, что эльф нагло врёт. – Хорошо, – тихо ответил парень, кивая. – Простите. – И быстрым шагом покинул кабинет. Палладиум сидел в пустом кабинете, смотрел на закрытую дверь. Думал о том, что сделал правильно, что это было необходимо. Что есть вещи, которые нельзя позволять себе – не потому что не хочешь, а потому что нельзя. Потому что он профессор, а Авалон студент, и между ними пропасть не только в статусе, но и во времени – годы, десятилетия, вся жизнь, которую Авалон ещё не прожил. Всё правильно. Всё правильно. Он взял перо, опустив взгляд на бумаги на столе, но не прочитал ни строчки. – Ты не он. Палладиум говорил это себе каждый раз, когда Авалон входил в аудиторию. Каждый раз, когда ловил на себе этот взгляд – тёмный, внимательный, без обиды, без упрёка, просто – смотрящий. Ты не он. Он был другим. Он смеялся иначе, говорил иначе, смотрел иначе. Он был – давно, в другом времени, в другой жизни. Это была другая история, и она закончилась, и Палладиум нёс её в памяти – бережно, как несут что-то хрупкое. Этот Авалон был другим, Палладиум знал это. В глубине души – знал, что говорит неправду, что Авалон не призрак, не отражение, не попытка вернуть то, что ушло. Авалон был собой – со своей тишиной, своей прямотой, своим терпением, которое не заканчивалось. Но было проще думать иначе. Проще было говорить себе – ты видишь не его, ты видишь прошлое – и держать дистанцию, и не позволять себе думать о том, что чувствовал на самом деле. Авалон не сдавался. После того вечера он не пытался снова – не подходил близко, не говорил о том, что сказал. Просто продолжал приносить чай, помогал с бумагами – однажды Палладиум нашёл на столе аккуратно разложенные работы, которые сам собирался разобрать, и понял, что это Авалон, хотя никто не просил. Сидел на лекциях и слушал – по-настоящему слушал, не для оценки, а потому что ему было интересно. Смотрел, всегда смотрел. Палладиум разрешал носить чай, но запрещал прикасаться. Позволял провожать до кабинета – потому что они шли в одну сторону, потому что это было глупо – запрещать идти рядом по коридору, но не пускал внутрь. Это была граница, которую он держал жёстко. Кабинет – его пространство, его территория. Там, где можно было опустить лицо, перестать следить за каждым выражением. Туда – нельзя. Авалон не просился. Просто останавливался у двери, говорил спокойной ночи, уходил. Каждый раз Палладиум закрывал дверь и стоял с той стороны – и думал о том, что правильно поступает. И каждый раз это звучало чуть менее убедительно, и в конце месяца он сказал это вслух, не Авалону – себе. Но Авалон был рядом и слышал. Они столкнулись в библиотеке – снова, как в первый раз, в том же узком проходе между стеллажами. Палладиум искал книгу, Авалон читал в углу – и когда Палладиум повернулся, они оказались близко. Слишком близко. Палладиум отступил. – Я не могу, – сказал он жёстче, чем хотел. – Ты мой студент. Наша разница в возрасте – это непозволительно. Это неправильно. Авалон внимательно смотрел на него. – Я знаю, что вы так думаете, – сказал он тихо. – Это не то, что я думаю. Это факт. – Факт – это то, что есть, – сказал Авалон. – А не то, чего мы боимся. – Авалон... – Я не прошу вас ничего решать, – сказал тот спокойно. – Я просто прошу не говорить мне, что Вы не чувствуете того, что чувствуете. Это – неправда, Вы знаете, что неправда. Тишина. Палладиум смотрел на него – на это спокойное лицо, на серые глаза, в которых не было ни обиды, ни требования. Только прямота, та самая, которую он знал уже достаточно хорошо. – Это ничего не меняет, – сказал Палладиум наконец. – Пока – нет, – согласился Авалон. – Но когда-нибудь изменит. Он взял свою книгу и вышел из прохода – спокойно, без спешки. Палладиум остался стоять между стеллажами, смотрел на пустое место, где только что был Авалон, и думал о том, что ненавидит, когда тот прав. Обычный вторник, третья пара. Защитные заклинания, продвинутый уровень – небольшая группа, восемь человек, просторный зал с высокими потолками и каменными стенами, помнящие сотни таких занятий до этого. Чтобы Палладиум вёл практику сам – это была редкость, потому что обычно это делали выпускники, но тема была сложной, и он не доверял её никому другому. Всё шло штатно, до тех пор, пока он не поставил задачу повышенной сложности. – Щит третьего уровня, – сказал он. – Не статичный – подвижный. Должен реагировать на направление удара и перераспределять энергию. Работаем в парах. Один атакует, второй держит. Студенты разбились. Авалон встал в пару с однокурсницей – высокой рыжеволосой девушкой по имени Сиена, которая была сильна в атакующей магии и слабовата в защите. Палладиум намеренно смотрел в другую сторону. Обходил пары, поправлял технику, комментировал. Краем зрения видел, что у Авалона получается – щит держался ровно, реагировал правильно, Сиена атаковала в полную силу. Потом Сиена изменила угол, и это была ошибка с её стороны – она взяла слишком широкий захват, слишком много энергии сразу, без контроля. Палладиум увидел это за секунду до того, как это случилось – увидел, как заклинание срывается с траектории, как оно идёт не туда, куда должно. Авалон не успевал перестроить щит. Удар пришёлся вскользь – не прямой, не полной силой, но достаточно, чтобы отбросить его назад. Его впечатало в стену, и за мгновение тело сползло на пол. Зал замер. Палладиум уже шёл – быстро, быстрее чем следовало, быстрее чем должен был идти профессор к упавшему студенту. – Авалон. Тот уже поднимался – медленно, морщась, прижимая руку к груди. – Всё в порядке, – сказал он. – Просто... – Сядь, – сказал Палладиум. Голос вышел резче, чем он хотел. Авалон посмотрел на него – удивлённо, коротко – и сел на пол, у стены. Палладиум опустился рядом на одно колено. – Спина? – Ударился, ничего серьёзного. – Дай посмотрю. Авалон чуть отвёл руку. Палладиум коснулся плеча – осторожно, проверяя – и почувствовал, как Авалон чуть напрягся под его пальцами, но не от боли. Палладиум убрал руку, поднимаясь. – Ушиб, – сказал он ровно. – Не серьёзно, но после занятия – в медкрыло. – Не нужно в медкрыло... – После занятия в медкрыло, – повторил Палладиум. – Это не обсуждается. Повернулся к остальным – они стояли и смотрели, кто с беспокойством, кто с любопытством. – Продолжаем, – сказал он. – Сиена – со мной, разберём ошибку в захвате. Занятие продолжилось, Палладиум работал – объяснял, показывал, поправлял, голос ровный, движения точные, всё как обычно. Только он больше не смотрел в сторону Авалона. Совсем. После занятия парень задержался в зале дольше, чем нужно. Протирал доску, складывал бумаги, делал всё медленно, методично – давая студентам разойтись, давая себе время. Когда Палладиум поднял взгляд – Авалон всё ещё стоял у двери. – Ты должен быть в медкрыле, – напомнил Палладиум. – Я иду, – сказал Авалон. – Просто хотел сказать – вы не виноваты. Это была ошибка Сиены, как и моя – я не отследил изменение угла. – Я знаю, чья это была ошибка. – Тогда почему вы так смотрите? Палладиум положил мел на стол. – Как я смотрю? – Как будто чувствуете вину, – сказал Авалон тихо. Тишина. Палладиум смотрел на него – на чуть бледное лицо, на руку, которую тот всё ещё держал у плеча, на спокойный взгляд без упрёка. – Иди в медкрыло, – сказал он наконец. Авалон кивнул и поспешил выйти из практического зала. Палладиум остался в пустой комнате – и только когда шаги затихли в коридоре, позволил себе выдохнуть. Сел на край стола, закрывая глаза. Думал о том, как шёл через зал – слишком быстро, со слишком открытым испугом на лице, думал о том, как опустился рядом на колено, как коснулся плеча. Думал о том, что почувствовал в этот момент – острое, почти физическое – и как это было совсем не то, что должен чувствовать профессор к студенту. Думал о том, что Авалон это видел, что все видели. Вечером он не мог работать. Сидел за столом, смотрел в бумаги – и не видел их. Вставал, ходил по кабинету, снова садился. За окном шёл снег – мягкий, неторопливый – и Университет в этом снегу выглядел тихим и далёким от всего. Стук в дверь, Палладиум прикрыл глаза на секунду. – Войди. Авалон вошёл – без чая на этот раз. Из-под воротника свитера выглядывали бинты, значит, всё-таки сходил в медкрыло. – Ничего серьёзного, – сказал он, перехватив взгляд Палладиума. – Как вы и сказали. – Хорошо. Авалон не подходил к столу, остался стоять у двери – и молча просто смотрел. – Что тебе нужно? – спросил Палладиум. – Ничего, – сказал Авалон. – Просто хотел, чтобы вы видели, что всё в порядке. – Я вижу. – Вы весь день были... – Авалон. – Напряжены, – закончил тот спокойно. – Я просто хотел, чтобы вы знали. Всё в порядке. Я в порядке. Палладиум смотрел на него. На эту перевязь, на спокойное лицо, на то, как Авалон стоит – прямо, открыто, без попытки надавить или воспользоваться моментом. Просто пришёл сказать, что в порядке, потому что знал – Палладиум беспокоился. Знал – и пришёл, не чтобы что-то получить, а просто – чтобы эльф не беспокоился. Что-то внутри сдвинулось, медленно, неотвратимо. – Сядь, – сказал Палладиум тихо. Авалон удивился – едва заметно, потом подошёл, опустился в кресло у столика – то самое, привычное. Палладиум поднялся из-за стола, подошёл к окну, смотря на снег – на белые хлопья, медленно падающие в темноту. – Я видел, как тебя отбросило, – сказал он наконец. – И первое, что я почувствовал – это был не профессиональный рефлекс. Не беспокойство о студенте. – Это было что-то другое, – продолжал Палладиум. – Что-то, что я не должен чувствовать. Что я не позволяю себе чувствовать уже несколько месяцев. – Я знаю, – сказал Авалон тихо. – Это не меняет ничего, – сказал Палладиум. – Ты понимаешь? Я говорю тебе это не потому, что что-то изменилось. Я говорю, потому что... – Он остановился. – Потому что ты пришёл сюда, чтобы я не беспокоился. И это – сложно игнорировать. Авалон молчал. – Ты слишком хорошо меня знаешь, – сказал Палладиум. – За слишком короткое время. – Я наблюдателен, – сказал Авалон тихо. – Вы сами мне это говорили. Палладиум обернулся, посмотрел на его лицо в свете лампы, спокойное, терпеливое, с той тихой внимательностью, что невозможно было не замечать. – Это нечестно, – сказал Палладиум. – Что именно? – Что ты такой, какой ты есть. Авалон смотрел на него – и в его взгляде было что-то тёплое, что-то осторожное, что-то похожее на – наконец. – Я не прошу вас ничего решать сейчас, – сказал он тихо. – Я никогда не просил. – Я знаю, – сказал Палладиум. – Я просто здесь. – Я знаю. Они смотрели друг на друга – в тишине, в мягком свете, под тихий звук снега за окном, и Палладиум думал о том, что равновесие, которое он держал так долго – методично, жёстко, ценой постоянного усилия – дало трещину, не сегодня, и не в этот момент, а раньше. Может быть, в тот день в библиотеке, может быть, когда Авалон впервые принёс чай. Может быть, ещё раньше – когда тот вошёл в аудиторию в первый раз и сел на первый ряд и посмотрел так, что Палладиум потерял мысль на середине фразы. Трещина была давно, просто он делал вид, что не видит её. – Авалон, – сказал он наконец. – Да? – Я не обещаю ничего. – Я не прошу обещаний. – И я не говорю, что это правильно. – Я знаю. – Но, – Палладиум остановился и выдохнул. – Я устал притворяться, что не чувствую того, что чувствую. Тишина. Долгая, полная, живая. Авалон смотрел на него – боялся двигаться, боялся говорить, чтобы не спугнуть, поэтому просто смотрел. И в его взгляде не было торжества, не было облегчения даже – просто тихая, бережная внимательность. – Я слышу вас, – сказал он наконец. Тихо. Палладиум кивнул, отворачиваясь обратно к окну. Снег всё шёл – мягкий, неторопливый, покрывая землю белым. И равновесие, которое Палладиум держал так долго, лежало где-то на полу между ними – разбитое, ненужное больше. Страшно, но – легче, намного легче. Что-то изменилось. Не резко – постепенно, как меняется свет в начале зимы. Незаметно, пока не оглянешься и не поймёшь, что всё уже другое. Палладиум перестал бороться. Не со всем сразу – просто позволил себе чуть больше, чуть меньше следил за лицом, когда они были вдвоём. Чуть меньше торопился закончить разговор, когда Авалон задерживался после лекции. Чуть меньше убирал взгляд, когда ловил на себе тот – тёмный, внимательный, тёплый. Авалон замечал, конечно замечал – он всегда замечал всё. Но не говорил. Оставался рядом – так же тихо, так же терпеливо. Как будто знал, что нужно дать время, что это хрупкое, новое не нужно трогать руками, а просто позволить быть. В среду произошло кое-что впервые. Авалон сказал какую-то глупость, намеренную, с той лёгкой иронией, и Палладиум улыбнулся. По-настоящему, не вежливо, не коротко, а по-простому искренне, не пытаясь скрыть. Авалон замолчал на секунду, смотрел на него – с чем-то тёплым и удивлённым одновременно, как смотрят на что-то неожиданно красивое. – Вы умеете улыбаться, – сказал он тихо. – Не преувеличивай, – сказал Палладиум. – Нет, правда. – Авалон смотрел на него. – Это красиво. Палладиум отвёл взгляд, но улыбка никуда не делась – держалась ещё несколько секунд, пока он смотрел в окно и делал вид, что изучает снег за стеклом. Потом было ещё несколько таких моментов, небольших, тихих – как первые трещины в чём-то, что держалось слишком долго. Однажды вечером Авалон читал вслух что-то из старой книги, которую нашёл в библиотеке, на практически всеми забытом языке. Произношение было неточным, и Палладиум поправлял его – один раз, второй – и потом просто начал читать сам, вполголоса, и Авалон слушал с таким выражением лица, что Палладиум читал дольше, чем собирался. В другой раз они столкнулись в саду – оба вышли в одно время, оба без особой цели. Пошли рядом по заснеженной дорожке, и Авалон что-то говорил о студентах, и Палладиум слушал и отвечал, и в какой-то момент понял, что они уже полчаса ходят по кругу, и никто не собирается уходить. Он не ушёл первым, как всегда, но самым сложным было другое. Палладиум ловил себя на том, что думает об Авалоне не тогда, когда тот рядом – а когда его нет. На лекциях, за работой, рано утром, когда ещё темно и Алфея спит. Думал о том, как тот держит кружку двумя руками. Как слушает по-настоящему, всем вниманием, не ожидая паузы, чтобы ответить. Как иногда молчит – и это молчание никогда не бывает пустым. Думал и не пытался остановить себя. Это было страшно и хорошо одновременно. В пятницу вечером Авалон пришёл с двумя кружками – как в самом начале, как будто всё вернулось к первому разу, только теперь было иначе. Теперь Палладиум открыл дверь и отступил в сторону молча, и Авалон вошёл – привычно, как входят туда, где тебя ждут. Сел в своё кресло, Палладиум расположился напротив. Они говорили долго – о разном, обо всём. О книгах, о студентах, о том, как устроена память и почему одни вещи помнятся острее других. Авалон слушал и спрашивал, и Палладиум отвечал – больше, чем обычно, глубже, чем позволял себе раньше. – Вы сегодня другой. – В каком смысле? – Открытый, – сказал Авалон просто. – Вы позволяете себе быть открытым. Палладиум смотрел на него. – Это плохо? – спросил он тихо. – Нет, – сказал Авалон. – Это очень хорошо. Палладиум отвёл взгляд на секунду, потом – медленно, как будто преодолевая что-то последнее – снова посмотрел на Авалона. – Я думал о том, что сказал тебе в тот вечер, – произнёс он тихо. – Что устал притворяться. – Я помню. – Я не притворяюсь, – сказал Палладиум. – Сейчас. Вот здесь. – Вижу, – Авалон смотрел на него с тихой нежностью, отражающейся в серебряных глазах. Они сидели близко – ближе, чем раньше. Палладиум чувствовал новое тепло, живое присутствие рядом, и не отодвигался. Авалон медленно и осторожно поднял руку и коснулся. Кончиками пальцев, едва-едва. Палладиум не убрал руку, с удивлением смотрел на это касание – на пальцы Авалона поверх своих – и думал, как это просто. Что это – хорошо, что он не помнит, когда последний раз позволял себе вот так, без немедленного поиска причины остановить. – Авалон, – сказал он тихо. – Да? – Я рад, что ты здесь. Авалон смотрел на него – и в его глазах было что-то такое тёплое, что Палладиум почувствовал это где-то глубоко, там, куда давно не доходило ничего тёплого. – Я тоже, – почти шёпетом произнёс Авалон. Палладиум не помнил точно, когда это началось, может быть, той же ночью, когда Авалон ушёл, и он остался один и долго смотрел на закрытую дверь, может быть, раньше. Просто в какой-то момент он поймал себя на том, что не помнит, о чём думал час назад. Сидел за столом – бумаги перед ним, перо в руке – и не мог вспомнить, что собирался написать. Это бывало: усталость, рассеянность – он не придавал этому значения. На следующий день что-то было не так. Палладиум не мог сразу понять, что именно. Он ощущал что-то лёгкое, как запах дыма, когда не видишь огня. Как будто что-то на месте, что-то, что должно быть – и нет. Профессор шёл по коридору к аудитории и встретил шедшего навстречу Авалона. Он тепло улыбнулся, без сдержанности. Палладиум остановился, смотрел на него и почувствовал острое, неприятное, как что-то в нём сжимается. – Доброе утро, – сказал Авалон. – Доброе, – отозвался Палладиум. Голос вышел ровным, правильным, профессиональным. Авалон чуть замедлился – заметил что-то, почувствовал. – Всё в порядке? – спросил он тихо. – Да, – сказал Палладиум. – Иди на занятие. Прошёл мимо. К вечеру он знал. Сидел в кабинете – один, дверь закрыта – и смотрел на свои руки. Думал о ритуале, который запустил несколько недель назад. О том, как тщательно всё подготовил – каждый шаг, каждый элемент. О том, как был уверен тогда, что это правильно. Ритуал начал работать. Медленно – так, как он и задумывал. Не резко, не грубо. Слой за слоем, тихо, почти незаметно. Он начинал забывать. Не всё сразу, детали пока оставались. Но что-то уходило – то тёплое, то новое, то хрупкое, что успело вырасти за последние недели. Как будто кто-то медленно убирал свет из комнаты, и комната становилась привычной – серой, знакомой, безопасной. Палладиум сидел и думал о том, что сам это сделал, сам выбрал. Что тогда – несколько недель назад – это казалось единственным правильным решением. Защитить Авалона, себя, не позволить этому зайти туда, откуда нет возврата. Он думал об этом и думал о пятнице – о тёплом вечере, о кружках, о пальцах Авалона поверх его руки. О том, как сказал – я рад, что ты здесь – и это была правда, самая простая и настоящая правда, которую он говорил за долгое время. Ритуал нельзя остановить. Он знал это, когда запускал, знал – и всё равно запустил, потому что боялся. Потому что был уверен, что страх сильнее всего остального. Оказалось – наоборот, что есть кое-что сильнее страха. Но было поздно. Авалон пришёл вечером, постучал – два раза, негромко. Палладиум открыл, парень смотрел на него – внимательно, чуть настороженно. Он чувствовал, конечно, чувствовал – он всегда чувствовал. – Что-то случилось, – сказал он. Не вопрос. – Войди, – сказал Палладиум. Авалон вошёл и остановился посреди кабинета, не садился, стоял и ждал. Палладиум смотрел на него, на это лицо: спокойное, открытое, с той прямотой, которую он знал уже достаточно хорошо. На серебряные глаза, в которых сейчас было беспокойство – тихое, сдержанное. Он думал о том, что нужно сказать, и понял, что не может сказать правду. Не потому что боится – а потому что правда ничего не изменит, ритуал запущен. Через несколько недель он не будет помнить ничего из того, что было. Ни вечеров с чаем, ни снега за окном, ни улыбки, которую Авалон назвал красивой. Ничего. И Авалон будет помнить всё. Это было невыносимо. – Я думал о нас, – сказал Палладиум наконец. – И? – И я был неправ, – сказал он ровным голосом, почти без эмоциональным. – Позволяя этому заходить так далеко, позволяя себе – и тебе – думать, что это возможно. Авалон смотрел на него. – Что изменилось? – спросил он тихо. – Ничего не изменилось, – сказал Палладиум. – В этом и проблема, ты мой студент, я твой профессор. Разница в возрасте – не просто цифры, это целые жизни, которые ты ещё не прожил. Я не имею права. – Вы говорили это раньше, – сказал Авалон. – Несколько недель назад. А потом – перестали. Что-то изменилось тогда. И сейчас что-то изменилось снова. – Авалон... – Вчера вечером вы сказали, что рады, что я здесь, – сказал Авалон тихо. – Это была правда? Пауза. Долгая. – Да, – сказал Палладиум. – Была. – Тогда что происходит сейчас? Палладиум продолжал разглядывать его лицо, которое он скоро не будет помнить, и думал о том, что самое жестокое, что он мог сделать – это сказать правду. Что он запустил ритуал. Что через несколько недель всё исчезнет. Что Авалон останется с памятью о чём-то, чего для Палладиума больше не будет существовать. Он не мог этого сказать. – Я совершил ошибку, – произнёс он. Тихо, жёстко. – Позволив этому начаться. Я прошу тебя – держи дистанцию, это лучше для нас обоих. Авалон долго смотрел на него, в его взгляде не было злости – только что-то тихое и острое одновременно. Что-то похожее на понимание – не того, что сказал Палладиум, а того, чего тот не сказал. – Вы не говорите мне правду, – сказал он наконец. – Я говорю тебе то, что нужно. – Это разные вещи. – Авалон. – Голос твёрже, чем он хотел. – Пожалуйста. Последнее слово вышло тихим. Авалон услышал его – Палладиум видел, как что-то в его лице изменилось. Не смягчилось – просто – услышало. – Хорошо, – сказал Авалон наконец. Тихо. Без злости и слёз. Он повернулся к двери и остановился на пороге – не оборачиваясь. – Что бы ни происходило, – сказал он тихо, – я здесь. Если вам понадоблюсь. Вышел, дверь за ним закрылась мягко. Палладиум стоял посреди кабинета – один, в тишине – и смотрел на закрытую дверь. Думал о том, что сделал правильно и что через несколько недель не будет помнить этого лица, этого голоса, этого – я здесь. За окном шёл снег. Тихий, неторопливый – как будто у него было бесконечно много времени. У Палладиума времени не было, и он стоял, и смотрел на снег, и думал о том, что самое страшное в ритуале – не то, что он забудет. А то, что прямо сейчас – пока ещё помнит – знает, что теряет.