Серебро пепла

Первые несколько дней после ссоры Авалон был просто – обижен. Не сильно, не демонстративно. Просто тихая, тупая обида – как ушиб, который не болит остро, но напоминает о себе каждый раз, когда задеваешь. Он держал дистанцию – как просили. Не подходил, не задерживался, не искал поводов оказаться рядом. Сидел на лекциях, делал работы, отвечал на вопросы – всё правильно, всё как должно быть. Палладиум был вежлив, ровен, профессионален, именно таким, каким и должен быть профессор. Авалон смотрел на это – и думал, что, наверное, так и правильно. Что он слишком много себе позволил думать. Что профессор сказал ему прямо, без обиняков, и нужно просто принять это и жить дальше. Он почти убедил себя, почти. На четвёртый день что-то кольнуло. Авалон сидел в библиотеке – готовился к семинару, листал книгу – и краем глаза увидел, как Палладиум входит. Тот не заметил его сразу – шёл к дальним стеллажам, медленно, с рассеянным видом. Авалон опустил взгляд в книгу, а потом поднял снова. Палладиум стоял у стеллажа, держал книгу – смотрел в неё. Потом опустил, взял другую, поставил обратно, снова взял первую. Авалон наблюдал. Что-то в этом движении было не то, не рассеянность учёного, выбирающего между источниками. Что-то другое, больше похожее на человека, который пришёл за чем-то конкретным – и не может вспомнить, за чем именно. Палладиум поднял взгляд – случайно, просто посмотрел в сторону. Увидел Авалона, кивнул – вежливо, коротко – и вернулся к стеллажу. Авалон кивнул в ответ и смотрел ему в спину ещё несколько секунд. Думал – почему это выглядит так, как будто Палладиум не совсем здесь. Словно часть его где-то в другом месте, и он сам не знает где. Решив, что тот устал, потому что много работает, вернулся к книге. На седьмой день он услышал разговор. Случайно – шёл по коридору, завернул за угол и остановился, потому что впереди стояли двое преподавателей и говорили. Не о чём-то важном – просто разговор, обычный. – Палладиум сегодня странный, – сказала одна из них – пожилая женщина, преподаватель истории магии. – Я спросила его про конференцию в марте, он смотрел на меня так, как будто первый раз слышит. А мы же обсуждали это на прошлой неделе. – Может, просто забыл, – сказал второй. – Палладиум не забывает, – сказала женщина. – Он никогда ничего не забывает, он эльф. Авалон прижался к стене, слушал, как шаги удаляются, стоял в пустом коридоре и думал – медленно, осторожно, как думают о чём-то, во что не хочется верить. Палладиум не забывает. Он эльф. Авалон не пошёл к нему в тот вечер, сидел у себя – смотрел в окно, думал. Пытался выстроить что-то связное из разрозненных деталей, которые собирались в голове последние дни. Рассеянность, потерянный взгляд, незаконченные фразы, книга, которую Палладиум держал и не мог вспомнить, зачем взял. Он никогда ничего не забывает. Авалон знал о ритуалах стирания памяти – теоретически. Читал когда-то, давно, не думая, что это когда-нибудь окажется важным. Нет. Он отогнал эту мысль. Это слишком. Это невозможно. Зачем Палладиум стал бы... Но мысль вернулась и осталась. На следующий день Авалон смотрел иначе. Не на то, что Палладиум говорит – а на то, как. На паузы, на моменты, когда тот останавливался посреди фразы – на долю секунды, почти незаметно – и потом продолжал, чуть более аккуратно, как будто выбирал слова тщательнее обычного. На то, как Палладиум смотрел на него. Это было сложнее всего. Потому что иногда – в эти короткие моменты, когда взгляды пересекались – Авалон видел что-то. Что-то тёплое, острое, почти болезненное. Что-то, что вспыхивало – и тут же гасло. Как будто Палладиум видел что-то знакомое – и не мог понять, откуда это знакомство. Как будто узнавал, и не мог вспомнить, что именно. Авалон возвращался к себе вечером и сидел в темноте, и размышлял. В архив он пошёл на третью ночь. Без уверенности, но он не мог больше сидеть и ждать, потому что нужно было знать. Библиотека в три часа ночи была пустой и тихой – только свечи в держателях давали мягкий свет, и тени от стеллажей лежали длинными полосами на полу. Архив был в дальнем крыле. Авалон искал долго – не зная точно, что ищет. Просто шёл вдоль полок, читал корешки, открывал то одно, то другое. Старые книги, очень старые – некоторые на языках, которые он не знал. Нашёл на рассвете. Тонкая книга – почти без названия, просто символ на обложке, что он не сразу опознал. Открыл и сразу начал читать, усевшись там же, где и стоял. Язык был сложным – архаичным, с оборотами, вышедшиии из употребления несколько веков назад. Авалон читал медленно, возвращался к фразам, перечитывал. И чем дальше – тем холоднее становилось внутри. Ритуал серебряного круга. Поэтапное стирание. Сначала – детали, потом – ощущения, потом – сами воспоминания, одно за другим, медленно, почти безболезненно. Так, что человек рядом может долго не замечать. Необратим после финального этапа. Авалон закрыл книгу. Сидел в темноте архива – свеча почти догорела – и смотрел на обложку. Думал о том, что это ещё ничего не значит, что он нашёл книгу о ритуале – это не доказательство. Палладиум мог просто устать, мог быть рассеян по тысяче других причин. Думал – и знал, что лжёт себе. Он не пошёл к Палладиуму, не потому что не хотел – а потому что сидел у себя и не мог встать. Просто сидел на краю кровати и смотрел в пол, пытаясь понять – зачем. Зачем Палладиум это сделал. Ссора теперь выглядела совсем иначе. Холодный голос, правильные слова, и пожалуйста – сказанное тихо и беспомощно. Это была не ссора. Прощание. Он прощался – зная, что скоро не будет помнить, с чем прощается. Авалон лёг на спину, вперев взгляд в потолок. Думал о том, что Палладиум запустил ритуал – намеренно, тщательно, заранее. Не в порыве, не от отчаяния – методично, как делает всё. Значит, думал об этом, значит, решил. Почему? Он перебирал варианты – один за другим, отбрасывал, возвращался. Страх. Это был страх – он видел его в Палладиуме с самого начала, с первого дня. Страх подпускать, позволять себе что-то чувствовать, страх потерять снова – потому что уже терял, и это оставило что-то не способное зажить за все эти годы. Но ритуал – это не просто страх, это что-то большее. Авалон думал, медленно, очень медленно – как доходит рассвет, незаметно, пока вдруг не оказывается светло – начал понимать. Палладиум не хотел забыть его, он хотел перестать помнить боль. Это было другим, совсем другим, не отказом от Авалона – отказом от ста лет горя, ставшим невыносимым. От памяти, которая была и подарком и пыткой одновременно. И Авалон – новый Авалон, живой, здесь, рядом – стал частью этой боли. Не потому что причинял её, а потому что напоминал. Потому что был слишком похож на то, что Палладиум потерял – и слишком живым, слишком настоящим, слишком близким к тому, чтобы снова стать кем-то важным. А значит – снова стать кем-то, кого можно потерять. Авалон закрыл глаза, лежал в тишине и слышал как бьётся в груди собственное сердце. Думал о том, что Палладиум смотрел на него – иногда, в те короткие моменты – с чем-то таким тёплым и острым одновременно. И это не было равнодушием, это не было профессиональной вежливостью. Это был человек, который уже начинал забывать – и всё равно узнавал. Всё равно тянулся, и боялся этого так сильно, что предпочёл стереть. Утром Авалон заставил себя подняться, умыться, одеться и посмотреть на себя в зеркало. Глядя в отражение, рассуждал, что можно пойти к Палладиуму прямо сейчас, сказать – я знаю. Я нашёл книгу, я понимаю, что ты сделал и почему. Думал – и понял, что это не поможет. Палладиум скажет – ты ошибаешься, или – это не твоё дело, или просто промолчит с тем лицом, которое ничего не выражает и за которым – всё. Нужно было другое, нужно было добраться до ритуала раньше, чем он завершится. О дворце фей он узнал случайно. Шёл по коридору – думал о своём – и услышал голоса за поворотом, остановился. Моргана и Небула говорили тихо, думая, что одни. – Послезавтра, – сказала Моргана. – Он готов. – Ты уверена, что это правильно? – спросила Небула. – Это его выбор. – Выбор, сделанный из страха – это всё равно выбор? Молчание. – Послезавтра, – повторила Моргана. Шаги отдалялись всё сильнее. Авалон прижался к стене, стоял – и не двигался. Послезавтра – это очень мало, послезавтра – это почти ничего. Он думал о том, что понял сегодня ночью, о том, что Палладиум не хотел забыть его, просто не знал, как жить с тем, что помнит. Авалон выдохнул, оттолкнувшись от стены, быстрым шагом направляясь в библиотеку. У него было двое суток – и он знал, что нужно делать. Двое суток Авалон почти не спал: урывками, по два часа, просыпался и снова садился за книги. Искал всё, что мог найти о ритуале серебряного круга. О том, как он работает, о том, можно ли его остановить – и если да, то как. Можно. Но только до финального этапа. После – нет. Авалон читал это трижды. Смотрел на слова – только до финального этапа – и думал о том, что у него есть двое суток. Потом – одни, потом – несколько часов, потом – ничего. Авалон видел профессора на лекции – сидел на первом ряду, как всегда смотрел и думал о том, что вот этот человек, стоящий у доски и объясняющий что-то про структуру защитных заклинаний ровным спокойным голосом, уже начал забывать. Уже теряет что-то, слой за слоем. Палладиум посмотрел на него в какой-то момент, их взгляды встретились, и снова – то самое. Вспышка чего-то тёплого и острого – и сразу гаснет. Как будто узнал и не смог удержать. Авалон отвёл взгляд первым, потому что если смотреть дольше – можно не удержаться. Можно встать и сказать всё прямо здесь, посреди лекции, при всех. Нельзя. Дворец фей на Земле он нашёл по старым картам – те, что хранились в закрытом разделе архива. Авалон взял их, не спрашивая разрешения. Изучал план здания, думая о том, как войти. Стража у ворот – серьёзная, обученная, феи не пускают чужих без приглашения. Особенно в закрытые залы, где проводятся ритуалы. Авалон смотрел на план, и думал о том, что вежливый путь здесь не сработает. Он вышел из Университета ночью, тихо – никому не сказав, никого не предупредив, просто собрал то, что нужно, и ушёл в темноту. Дорога заняла несколько часов. Он шёл и думал – о Палладиуме, о ритуале, о том, что узнал за эти двое суток. Думал о ссоре – о том, как Палладиум говорил холодно и правильно, и как в конце сказал пожалуйста – тихо, почти беспомощно, думал о том, что это было самое болезненное прощание. И от этой истины – простой, ясной – всё внутри сжималось так, что становилось трудно дышать. Дворец появился на рассвете, старый – очень старый, старше многих вещей, которые Авалон знал. Белый камень, высокие башни, сад вокруг – красивый, ухоженный, но мёртвый какой-то в предрассветном свете. Стражи у ворот увидели его сразу, Авалон не замедлился. – Стой, – сказала первая фея-страж. – Закрытая территория. – Я знаю, – сказал Авалон. И пошёл дальше, легко отбиваясь от летевших заклинаний. Стражи двинулись навстречу – двое, трое. Авалон уклонялся, обходил, не останавливался. Не хотел причинять вред – просто шёл вперёд, и они не успевали его удержать. Дверь в главный зал, он толкнул её плечом. Внутри – коридор, ещё стража, крики, кто-то бежал наперерез. Авалон шёл быстро – по плану, который запомнил наизусть. Налево, потом прямо, потом лестница вниз. Большой зал – в самом центре здания. Одна из фей кинула огненную сферу – быстро, точно в спину и Авалон интуитивно успел развернуться, скрестив руки перед лицом – зажмурившись. И почувствовал. Что-то за спиной, тёплое, тяжелое. Движение воздуха – огромные, медленные, крылья. Боль пронзила голову. Острая, ослепительная – мир на секунду перестал существовать. Авалон упал на одно колено, схватился за голову – и почувствовал, как что-то прорывается изнутри. Что-то, что было заперто очень давно, хлынуло. Другое лицо в зеркале. Другие руки. Другое небо. Белые крылья – его крылья – и запах, который он знал, не зная откуда. И голос – знакомый, такой знакомый, что горло сжалось: Обещаю... Две личности столкнулись – закричали, заспорили – и в следующую секунду слились. Не больно. Просто – полно. Как будто что-то, что было разорвано, наконец срослось. Он помнил. Всё. Первую встречу. Первый разговор. Годы – долгие, тёплые, настоящие. И конец – боль, темнота, голос Палладиума, кричащий что-то, и он уходил и не мог остановиться. И обещание. Я всегда буду возвращаться к тебе. Одна мысль – острая, ясная, единственная: Остановить ритуал. Авалон поднялся с какой-то необъятной силой внутри, двери зала раскрылись с лёгкого дуновения ветра, вызванного крыльями. Палладиум стоял в центре. Серебряный круг под ногами светился холодным белым. Руны по периметру – точные, каждая на своём месте. Моргана и Небула по бокам, готовые поддерживать магию. Всё готово. Палладиум читал заклинание – тихо, ровно. Свет поднимался вокруг него медленно, торжественно. – ОСТАНОВИСЬ! Круг на мгновение погас, и Палладиум с испугом обернулся на голос. В дверях стоял Авалон – растрёпанный, с белыми сияющими крыльями за спиной, занимающие весь дверной проём. Лицо – мокрое, глаза – такие знакомые, такие невыносимо знакомые – смотрели прямо на него. – Авалон?.. – Я помню. – Авалон тяжело опёрся о дверной косяк, воспоминания прошлой жизни всё ещё разрывали голову, как и остатки чужой-своей силы. – Я помню всё. Нашу первую встречу, наши вечера, мою смерть. Я.. я вернулся к тебе. Пожалуйста, не стирай меня снова. Дай мне шанс. Дай нам шанс. Палладиум смотрел на него. На крылья – белые, сияющие, огромные, на знакомые глаза в незнакомом лице. На слёзы, которые Авалон не пытался скрыть. Что-то внутри – то, что он методично разрушал несколько недель – дрогнуло. – Палладиум! – голос Авалона сорвался. – Идиот, я же просил тебя жить, а не хоронить себя заживо! Паладин сделал первый шаг навстречу, такой тяжёлый, что он ощущался во всем теле, а Авалону казалось, что каждый в зале слышит, как хрустят кости под невыносимым весом огромных крыльев. Небула попыталась встать между ними, но крылья мягко оттолкнули фею, словно имея свою волю. Авалон прошёл через руны – ломая рисунок на полу, разрывая магический круг – и остановился прямо перед эльфом. – Пожалуйста, – прошептал он. Палладиум замер, смотрел на него – на дрожащие руки, на крылья, так ярко светящиеся, будто в зале был день. На слёзы, размывающие черты лица – лица, которое он пытался забыть сто лет. – Я помню, как ты кричал, – прошептал Авалон, делая шаг ближе. – Я помню боль, помню, как уходил. Ты разрушил три школы магии. Ты сделал это из-за меня? Палладиум не смог ответить, горло сжалось от подступающей истерики. Перед его глазами память, что так щедро измывалась над нам, заставляя смотреть на прошлое и настоящее, сейчас объединилась в единого человека. – Зачем ты хочешь забыть меня? – голос Авалона прозвучал как удар, и первая слеза скатилась по фарфоровой щеке. – Разве то, что было между нами, стоит уничтожать? Небула подняла руки, готовясь зачитать заклинание. – Постой, – тихо сказала Моргана, перехватывая руки. – Смотри. Палладиум упал на колени. Его волосы – всегда серебристо-белые – начали светиться нежным голубым. Вокруг него возникли образы – тысячи мгновений, каждое из которых он пытался стереть. Улыбка Авалона за завтраком, его рука в руке эльфа во время прогулки по заснеженному саду. Первый поцелуй под звёздами, чай на столе, голос читающий вслух в темноте, тихий смех в пустом коридоре. Всё то, что он пытался убить в себе. – Я не хотел забывать, – выдохнул Палладиум. – Я не мог больше жить с памятью о боли. Это было слишком. Сто лет – слишком. – Тогда зачем ты отталкивал меня? – Авалон упал на колени рядом с ним. – Я бы всё переносил, если бы ты позволил мне быть рядом. – Потому что я боялся! – крикнул Палладиум, поднимая голову. Голос сорвался – первый раз за сто лет. – Я боялся, что это не ты. Что я сойду с ума, если позволю себе снова надеяться. Что магия сыграет со мной ещё одну шутку. Я уже не смогу пережить вторую потерю, Авалон. Я просто не смогу. Авалон обнял его, прижал голову Палладиума к своей груди – крепко, без колебаний. Крылья обвили их обоих – тёплые, живые, настоящие. Точно такой же кокон из света и перьев, как сто лет назад. Но на этот раз Авалон не уходил. – Я не уйду, – прошептал он. – Я помню данное тебе обещание. Я всегда буду возвращаться. Сколько бы раз не потребовалось. Палладиум позволил себе заплакать. Сто лет горя – сто лет одиночества, отчаяния, методичного выживания вместо жизни – вырвались из груди в виде рыданий. Некрасивых, настоящих. Таких, которые он не позволял себе никогда. Авалон держал его, целовал в макушку, шептал что-то – тихо, без слов почти, просто звук голоса, живого и близкого. – Я помню, – повторял он снова и снова. – Я помню. Я здесь. Я помню. Моргана тихим жестом велела охранникам уйти. Зал пустел медленно, бесшумно. Почти пустел. В дальнем углу зала – там, где тень от колонны лежала особенно густо – всё это время стоял ещё один человек. Валтор наблюдал молча. Скрестив руки, прислонившись к холодному камню. Смотрел на двух мужчин посреди разрушенного магического круга – на белые крылья, на голубой свет, на сто лет горя, которые наконец нашли, куда деться. Моргана покосилась на него, Небула – тоже. Валтор помолчал ещё секунду, потом – с таким видом, словно принимает неизбежное с максимально возможным достоинством. – Похоже, меня уволили с должности любовника. Моргана закрыла глаза, Небула медленно повернулась к нему. – Валтор, – сказала она тихо и очень терпеливо. – Ты никогда не занимал эту должность. – Это просто означает, – сказал Валтор, – что меня уволили ещё до того, как взяли на работу. Что, согласись, вдвойне обидно. Он оттолкнулся от колонны, бросил последний взгляд на Палладиума и Авалона – на этот кокон из света и перьев посреди разрушенных рун. Что-то в его лице – на долю секунды, почти незаметно – стало мягче и снова стало обычным. – Что ж, – сказал он негромко, уже уходя. – По крайней мере, кто-то здесь счастлив. – Его шаги затихли в коридоре. Моргана смотрела ему вслед. – Иногда, – сказала она тихо, ни к кому особенно не обращаясь, – мне его почти жаль. – Почти, – согласилась Небула. Они вышли следом – тихо, не оглядываясь, и зал остался пустым. Только двое – посреди разрушенного круга, в свете белых крыльев – и сто лет, которые, наконец, закончились. Палладиум засмеялся, тихо, сквозь слёзы – неожиданно для самого себя. Авалон почувствовал это – и тоже засмеялся, и они смеялись и плакали одновременно, и это было некрасиво и неловко, и совершенно правильно. Потом Авалон отстранился – совсем чуть-чуть, посмотрел на него – близко, в упор. – Ритуал, – сказал он тихо. – Его можно отменить? – Да, – сказал Палладиум. – Теперь – да. – Тогда мы отменим его. – Авалон поднял руку – медленно, осторожно – и коснулся его щеки. – А потом ты расскажешь мне всё. С самого начала. – Это займёт время. – У нас есть время, – сказал Авалон, мягко улыбнувшись. Та самая улыбка – тёплая, настоящая, без сдержанности. Палладиум смотрел на неё и не мог отвести взгляда. – Да, – тихо сказал он наконец. – Есть. *** Они вернулись в университет к обеду. Пешком – долго, почти молча. Авалон убрал крылья где-то на полпути, и они шли рядом по просёлочной дороге, в утреннем тумане, и Палладиум думал о том, что не помнит, когда последний раз просто шёл куда-то без цели. Без расписания, без задачи, без необходимости. Просто шёл, рядом с кем-то. Авалон не торопил, не говорил лишнего. Иногда касался его руки – легко, мимолётно – и Палладиум не убирал руку. Университет показался из тумана медленно – сначала башни, потом крыши, потом весь силуэт целиком. Старый, знакомый, свой. Палладиум смотрел на него, и думал о том, что впервые за очень долгое время – возвращается. Не приходит, не появляется в очередной раз в месте, где живёт. Именно возвращается. В кабинете было холодно – он не топил несколько дней. Авалон разжёг камин, пока Палладиум стоял посреди комнаты и смотрел на всё это – на стол с бумагами, на кресла, на полки с книгами – как смотрят на что-то, что знаешь наизусть, но видишь впервые. – Садись, – сказал Авалон. Палладиум сел, Авалон поставил чайник – привычно, как будто делал это сотни раз. Может быть, делал. Палладиум смотрел на его спину и думал о том, что ритуал успел забрать – немного, не всё, но что-то. Детали. Ощущения. Несколько вечеров, которые теперь были как страницы с размытым текстом – форма есть, содержание угадывается, но не читается. – Авалон, – сказал он. – Да? – Я не всё помню. Из последних недель. – Пауза. – Ритуал успел. Авалон обернулся, смотрел на него – спокойно, без паники. – Много? – Не знаю ещё. – Палладиум помолчал. – Детали. Некоторые разговоры. – Он смотрел на свои руки. – Я помню, что было что-то хорошее. Чувствую это. Но не могу... – Я расскажу тебе, – сказал Авалон просто. Палладиум поднял взгляд. – Всё, что захочешь знать, – сказал Авалон. – Я помню каждую деталь. – Он чуть улыбнулся. – Я наблюдателен. Ты сам мне это говорил. Палладиум смотрел на него, на эту улыбку – тёплую, без сдержанности. – Да, – сказал он тихо. – Говорил. Чай они пили молча. Хорошее молчание – живое, тёплое. Камин разгорелся, комната нагревалась медленно, за окном университет просыпался – далёкие голоса, хлопающие двери, запах обеда, а кому-то и завтрака из столовой. Обычный день. Авалон сидел в своём кресле – в том, которое стало его за эти месяцы, хотя никто официально его не назначал. Держал кружку двумя руками и смотрел в огонь, а Палладиум смотрел на него. Думал о том, что сто лет – это очень долго. Что за сто лет можно забыть, как это – просто сидеть с кем-то в тишине и не чувствовать, что нужно заполнять её словами. Не чувствовать, что нужно держать лицо, следить за каждым выражением, контролировать каждую паузу. Просто – сидеть. Просто – быть. – Ты думаешь, – сказал Авалон, не поворачиваясь. – Всегда думаю. – Сейчас – о чём? Палладиум помолчал. – О том, что я не умею это делать, – сказал он наконец. – Что именно? – Вот это, – он сделал неопределённый жест. – Просто быть рядом с кем-то. Не делать ничего. Не держать дистанцию. – Пауза. – Я разучился. – Ты не разучился, – Авалон повернулся к нему. – Ты просто не практиковался сто лет. – Это одно и то же. – Нет. – Авалон покачал головой. – Разучился – это когда не можешь. А ты можешь. Ты сейчас это делаешь. – Делаю что? – Палладиум посмотрел на него. – Просто сидишь, – сказал Авалон. – Рядом со мной, и не убегаешь. Палладиум подумал об этом. – Это невысокая планка, – сказал он наконец. – Для тебя – нет, – согласился Авалон серьёзно. – Но это начало. Позже – когда солнце поднялось достаточно высоко и Алфея окончательно проснулась – Авалон сказал: – Мне нужно кое-что тебе рассказать. – Я слушаю. – Не сейчас, – Авалон рассматривал его. – Сейчас ты не спал всю ночь и только что пережил незавершённый ритуал стирания памяти. Это подождёт. – Авалон... – Это подождёт, – повторил тот спокойно. – Никуда не денется, и я никуда не денусь. Палладиум смотрел на него. Хотел возразить – по привычке, потому что всегда возражал, потому что контроль над ситуацией казался важнее всего остального. Не возразил. – Хорошо, – сказал он. Авалон кивнул, встал – забрал пустые кружки, поставил у окна. Потом подошёл к Палладиуму – остановился рядом, близко – и поднял руку. Убрал прядь волос с его лица, тот же жест – медленный, осторожный. Как в самом начале, как в первый раз. Только теперь рука не отдёрнулась. Пальцы задержались у виска – тепло, живое. Палладиум не отвёл взгляда. – Ложись спать, – сказал Авалон тихо. – Ты останешься? Вопрос вышел тихим, почти беспомощным – так, как иногда выходят слова, которые говоришь прежде чем успеваешь остановить себя. Авалон смотрел на него. – Да, – сказал он просто. Палладиум спал, впервые за очень долгое время – по-настоящему, глубоко, без того ощущения, что нужно держать что-то под контролем даже во сне. Авалон сидел в кресле у камина и читал – одну из книг с полки, старую, с пожелтевшими страницами. Иногда поднимал взгляд – смотрел на Палладиума, на его лицо, спокойное теперь, без той постоянной напряжённости, которая была в нём всегда. Думал о том, что помнит всё. Две жизни – обе его, обе настоящие. Прошлую и эту. И в обеих – один и тот же эльф с серебристыми волосами и взглядом, умеющим видеть насквозь. Думал о том, что обещание, которое дал сто лет назад – выполнено. Он вернулся. За окном университет жил своей обычной жизнью – голоса студентов, далёкий звон колокола, шум ветра в старых деревьях сада. Всё как всегда. Всё обычно. Только здесь – в этом кабинете, у этого камина – было что-то новое. Что-то, что только начиналось. Палладиум проснулся во второй половине дня. Лежал несколько секунд – смотрел в потолок, слушал тишину – и вспомнил всё сразу. Не тревожно, просто – вспомнил. Повернул голову и увидел, что Авалон спал в кресле – книга упала на колени, голова чуть склонилась набок. Лицо спокойное, открытое, без той сдержанности, выполняющей роль защиты. Палладиум смотрел на него долго. Думал о том, что этот человек – сейчас спящий в кресле у его камина с книгой на коленях – пришёл в Алфею, постучал в его дверь, принёс чай, которого никто не просил, сидел на первом ряду и смотрел так, что невозможно было не замечать. Он нашёл книгу в архиве в три часа ночи. Он ехал через весь мир, чтобы выбить дверь. Он сказал – я помню – и это изменило всё. Палладиум встал тихо – чтобы не разбудить. Подошёл к окну. Смотрел на сад: деревья, дорожки, студенты, шедшие куда-то по своим делам. Думал о том, что сто лет – это очень долго. И о том, что впереди – тоже много времени. И впервые за сто лет эта мысль не была тяжёлой. – Ты не разбудил меня. Палладиум обернулся, Авалон не спал – смотрел на него из кресла, книга всё ещё на коленях. Голос сонный, тёплый. – Ты устал, – сказал Палладиум. – Ты тоже. – Я выспался. Авалон потянулся – медленно, зная что ближайшее время никуда не нужно торопиться. Книга съехала на пол, он посмотрел на неё, но не поднял. – Который час? – спросил он. – Пятый. – Мы пропустили обед. – Да. – Ты голоден? Палладиум подумал. – Нет, – сказал он. – Ты? – Нет. – Авалон смотрел на него. – Тогда незачем никуда идти. Палладиум смотрел на него в ответ. На это лицо – знакомое и новое одновременно. На тёмные глаза в послеполуденном свете. На то, как Авалон сидит в кресле – спокойно, без спешки, как сидят там, где чувствуют себя дома. – Авалон, – сказал он тихо. – Да? – Я хочу кое-что сказать тебе. – Я слушаю. Палладиум помолчал секунду. – Я боялся, – сказал он наконец. – Не только потерять снова. Я боялся – позволить себе хотеть. Потому что если хочешь – значит, можешь потерять. А я уже знал, как это – потерять тебя. И не хотел знать снова. Авалон молча и внимательно слушал. – Ритуал казался мне... решением, – продолжал Палладиум. – Если не помнить – не больно. Если не чувствовать – не страшно. – Он смотрел в окно. – Это была трусость. – Это было горе, – возразил Авалон тихо. – Это было и то, и другое. – Да, – согласился Авалон. – Но горе – не трусость. Горе – это просто боль, слишком долго не находящая выхода. Палладиум посмотрел на него. – Ты всегда так делаешь, – сказал он. – Что именно? – Находишь более точное слово, – сказал Палладиум. – Для того, что я говорю неточно. Авалон чуть улыбнулся. – Я наблюдателен. – Да, – сказал Палладиум. – Это я уже понял. Он отошёл от окна, направился к креслу – к своему, напротив – и сел. Они смотрели друг на друга через небольшое пространство между креслами, в послеполуденном свете, в тишине кабинета. – Я не обещаю, что буду лёгким, – сказал Палладиум. – Я знаю. – Я привык быть один. Это – сложно менять. – Я знаю. – И я буду делать это неправильно. Иногда. – Я тоже, – сказал Авалон просто. – Мы оба будем делать это неправильно иногда. Это нормально. Палладиум смотрел на него. – Ты не боишься? – спросил он тихо. Авалон подумал, по-настоящему подумал – не отмахнулся, не ответил сразу. – Боюсь, – сказал он наконец. – Что ты снова испугаешься и закроешься. Что я не успею вовремя. Что что-то пойдёт не так, и я снова потеряю тебя – по-другому, но потеряю. – Это честно, – сказал Палладиум. – Ты спросил честно. Они помолчали, хорошее молчание, когда не нужно ничего заполнять. – Авалон, – сказал Палладиум наконец. – Да? Он протянул руку ладонью вверх. Авалон посмотрел на неё, потом – на лицо, и в его взгляде нашёл что-то такое родное тёплое-острое, глубокое, и Палладиум почувствовал это всем, чем можно чувствовать. Авалон вложил свою руку в его, и Палладиум сжал пальцы. За окном университет жил своей жизнью – студенты, голоса, ветер в деревьях, далёкий звон колокола. Всё как всегда. Только здесь – в этом кабинете, в этом свете, с этой рукой в своей руке – было что-то, чего не было сто лет. Просто – хорошо. Просто – дома. Просто – вместе.