Угол падения

Прошёл месяц. Плечо Лайта заживало медленно, но верно — теперь он мог поднимать левую руку почти до горизонтали, хотя врачи всё ещё запрещали резкие движения и тяжести. Перевязки стали реже, боль — тупее, привычнее. Иногда Лайт даже забывал о ране. Особенно когда L касался его — осторожно, почти благоговейно, как будто боялся сломать. Они не говорили «я тебя люблю» каждый день. L вообще произносил эти слова редко — слишком значимые, слишком тяжёлые для его языка, привыкшего к недомолвкам и загадкам. Но он показывал это. Каждую минуту. Например, по утрам L приносил кофе. Не просто чёрный с двумя кусками сахара, а идеальной температуры — потому что однажды Лайт обжёгся, и L запомнил. Навсегда. Или когда L проверял, не замёрз ли Лайт — в любом помещении, даже в июне. Он подходил сзади, обнимал за талию и клал подбородок на здоровое плечо. Спрашивал: «Тепло?» И если Лайт говорил «да», L не отпускал. Просто стоял так минуту, две, пять. Или когда они работали допоздна над очередной зацепкой по делу Киры — бумаги, мониторы, карты, бесконечные отчёты. L садился на пол рядом с креслом Лайта и клал голову ему на колени. Лайт машинально перебирал его чёрные растрёпанные волосы, читая вслух показания свидетелей. L иногда отвечал, иногда просто молчал и слушал сердцебиение Лайта через ткань брюк. — Знаешь, — сказал L однажды таким вечером, не поднимая голову, — я раньше не понимал, зачем люди это делают. — Что именно? — Прикасаются друг к другу без причины. Просто так. — L повернул голову, щекой прижался к колену Лайта. — Мне казалось, это отвлекает. Мешает думать. А теперь… Он замолчал. Лайт склонился ниже. — А теперь? — А теперь я не могу думать, когда ты не прикасаешься ко мне. Сердце Лайта сделало кульбит. Всё ещё не привык. Наверное, никогда не привыкнет. --- Они впервые поссорились через три недели после больницы. Из-за ерунды, конечно. L не спал вторые сутки — завис над отчётами по новому убийству Киры, которое никак не вписывалось в профиль. Лайт пытался его уложить. L отбивался. Слова становились резче, голоса — громче. — Ты не мой отец! — рявкнул L в какой-то момент, отодвигая от себя чашку с чаем, которую Лайт поставил перед ним. — Ты прав, — сказал Лайт тихо. Так тихо, что L замер. — Я тот, кто смотрел, как ты сутки не ешь, и ничего не мог с этим сделать. Я тот, кто носит в кармане успокоительное для сердца, потому что однажды ты упал в коридоре, и у тебя было давление сорок на шестьдесят. Я тот, кто… Голос Лайта дрогнул. Он отвернулся. — Лайт-кун, — L встал. Подошёл сзади. Обнял, уткнувшись лицом в спину между лопаток. — Прости. Я… я не умею правильно. Я не умею быть мягким. — А я не прошу тебя быть мягким, — ответил Лайт, не оборачиваясь. — Я прошу тебя быть живым. После этого разговора L разрешил уложить себя в постель. Лежал на спине, глядя в потолок, пока Лайт сидел рядом и держал его за руку. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил L. Голос был тихим, почти детским. — Что угодно. Просто говори. И Лайт рассказывал. Про своё детство — как они с Саей строили замки из одеял, как отец учил его играть в теннис, как мама пекла яблочный пирог по воскресеньям. Просто, без надрыва, без привычного блеска «идеального сына». Обычные воспоминания обычного человека. L слушал, не перебивая. А когда Лайт закончил, L переплёл их пальцы и прошептал: — Я никогда не рассказывал тебе про своё детство. — Ты не обязан. — Я хочу. — L повернул голову, посмотрел в глаза — чёрное в карее. — Но не сейчас. Сейчас я хочу, чтобы ты знал: ты — первое, что я полюбил по-настоящему. Не как головоломку. Не как вызов. Как… дом. Лайт наклонился и поцеловал его — медленно, сладко, до головокружения. Поцелуй длился так долго, что L забыл, как дышать, и пришлось отстраниться, хватая ртом воздух. — Ты идиот, — прошептал Лайт. — Я люблю тебя. Идиота. Гения. Самого бессонного, самого упрямого, самого… — Самого влюблённого, — закончил за него L. И улыбнулся — открыто, по-настоящему, без тени обычной загадочности. — Я люблю тебя, Лайт Ягами. С твоим плечом, с твоими амбициями, с твоей идеальной причёской, которая растрёпывается только когда ты спишь. — Ты подглядываешь за мной во сне? — Я смотрю на тебя. Когда ты спишь, ты перестаёшь быть идеальным. Ты становишься просто человеком. И я люблю этого человека больше всего на свете. --- Прошёл ещё месяц. Они привыкли друг к другу так, как привыкают только те, кто не планировал этого. L научился есть нормальную еду — потому что Лайт ставил перед ним тарелку и смотрел таким взглядом, что отказываться было невозможно. Лайт научился принимать помощь — потому что L доказывал, что слабость не равно поражение. По ночам они читали друг другу вслух. L — детективные романы, комментируя каждую ошибку автора. Лайт — классику, которую L никогда не читал в детстве. «Маленький принц» стал любимой книгой L. — Ты — мой принц, — сказал L однажды, закрывая книгу. — Только не с астероида, а из Токио. И у тебя не роза, а пулевое ранение в плечо. — Романтик, — фыркнул Лайт, пряча улыбку. — Учусь у тебя. Они целовались везде, где можно и нельзя. В кухне — над утренним кофе, пока Ватари деликатно отворачивался. В машине — на заднем сиденье, пока водитель смотрел на дорогу. В лифте — между этажами, торопливо, жадно, пока двери не открылись. В ду́ше — но это было сложно из-за плеча, и однажды они оба чуть не поскользнулись, после чего L торжественно заявил: «Секс в душе — переоценён. Мокрый пол — недооценён». Лайт смеялся. Раньше он почти не смеялся — улыбался вежливо, красиво, правильно. Но L заставлял его смеяться по-настоящему — громко, с запрокинутой головой, до слёз. — Ты меняешь меня, — сказал Лайт однажды вечером. Они лежали на кровати L — огромной, заваленной подушками и ноутбуками. L свернулся калачиком на груди у Лайта (здоровая сторона), слушая сердцебиение. — В лучшую сторону? — спросил L. — Я не знаю. — Лайт задумался. — В другую. Я перестал думать о том, чтобы быть идеальным. Я просто… есть. Рядом с тобой. И этого достаточно. L приподнялся на локтях. Посмотрел на Лайта сверху вниз — чёлка упала на глаза, рубашка сползла с плеча, губы припухшие от поцелуев. Самый нелепый и самый прекрасный человек в мире. — Знаешь, что я понял? — спросил L. — Что? — Кто бы ни был Кирой — это уже неважно. Да, мы будем его ловить. Да, это моя работа. Но когда я думаю о будущем, я думаю не о том, закроем ли мы дело. Я думаю о том, будем ли мы завтра пить кофе вместе. И о том, заживёт ли твоё плечо до конца. И о том, как научусь готовить яблочный пирог у твоей мамы. — Ты хочешь познакомиться с моей мамой? — Я хочу всё. — L поцеловал Лайта в подбородок, в уголок губ, в щёку, в нос. — Всё, что ты готов мне дать. И даже то, что не готов. Я подожду. Лайт обнял его здоровой рукой за шею, притянул ближе. Поцеловал — долго, нежно, с таким чувством, которое не помещалось в слова. — Ты уже всё получил, — прошептал Лайт между поцелуями. — Ты получил меня. Всего. Сломанного, запутанного, слишком амбициозного. Всё это — твоё. — А ты — моё? — спросил L, глядя в глаза. — А я — твой, — поправил Лайт. — Мы друг у друга. Они заснули спутанные, переплетённые, как две нити в одном узле. L уткнулся носом в яремную ямку Лайта и спал без кошмаров впервые за многие годы. Лайт гладил его по спине, чувствуя, как ровно бьётся сердце детектива у его груди — так же ровно, как его собственное. --- На следующее утро L повёл Лайта на крышу штаба. Было раннее утро, город только просыпался — розовый, туманный, очень далёкий отсюда, с двадцать пятого этажа. — Зачем мы здесь? — спросил Лайт, кутаясь в куртку (плечо ныло от утренней сырости). — Я хочу тебе кое-что сказать. — L стоял на парапете — босиком, как всегда, балансируя на краю. Ветер трепал его чёрные волосы, белую рубашку, мешковатые джинсы. — Слезь оттуда, ты упадёшь, — сказал Лайт напряжённо. — Не упаду. — L повернулся к нему. В глазах — вызов, нежность, страх и надежда одновременно. — Ты держишь меня. — Что? — Ты держишь меня, Лайт. Всё это время. С того самого дня в больнице. Я не падаю, потому что ты есть. Лайт подошёл ближе. Протянул руку — здоровую — и коснулся пальцев L. — Слезай, идиот. L спрыгнул. Прямо в объятия Лайта, от которых они оба чуть не упали — Лайт охнул, придержав плечо, но удержался. — Я люблю тебя, — сказал L в его плечо. — Я буду говорить это каждый день. Каждую минуту. Потому что однажды я чуть не потерял тебя из-за пули дурака, который боялся. Я больше не хочу бояться. — Чего ты боишься? — Что ты перестанешь меня любить, когда увидишь меня настоящего. Не детектива. Не гения. А просто человека, который не умеет завязывать шнурки и боится грозы. Человека, который никогда не говорил «я тебя люблю» никому, кроме тебя. Лайт отстранился. Взял лицо L в ладони. Посмотрел — прямо, открыто, без тени игры. — Ты уже показал мне себя настоящего. В ту ночь, когда держал меня за руку. В тот день, когда резал апельсины. В тот вечер, когда признался, что боишься темноты. Я люблю не гения. Я люблю тебя. Твоего. Который не умеет завязывать шнурки. Который забывает поесть. Который… Лайт запнулся. Улыбнулся — мягко, почти несмело. — Который заставляет меня чувствовать себя живым. L заплакал. Беззвучно — только слёзы текли по бледным щекам, и он не вытирал их, потому что руки застыли на талии Лайта. — Ты плачешь? — Лайт растерялся. — Рюга-сан, ты… — Не называй меня так, — прошептал L. — Не сейчас. Назови моим именем. — Каким? У тебя их сотня. — Тем, которое ты придумал для меня. Тем, которое никто не знает. Лайт замер. Потом понял. — Лайв, — сказал он тихо. — Ты — Лайв. L — Лайв — всхлипнул и уткнулся лицом в ладонь Лайта. — Никто не называл меня так, — сказал он глухо. — Даже Ватари. Только ты. Ты первый, кто увидел меня. Не маску. Не легенду. Не оружие. — Я увидел человека, — сказал Лайт. — Которого люблю. Они стояли на крыше, обнявшись, под розовым утренним небом. Далеко внизу шумел Токио — миллионы жизней, миллионы историй. А у них была одна на двоих. --- В тот вечер L впервые сказал «я тебя люблю» без причины. Просто так. Сидя на кухне, жуя печенье (потому что Лайт заставил его поесть), с крошками на футболке и сияющими глазами. — Я тебя люблю, — сказал L. — Я знаю, — ответил Лайт, как Хан Соло. А потом добавил, краснея — впервые за много лет: — Я тебя тоже. Очень. До невозможности. L поперхнулся печеньем. Лайт хлопал его по спине и смеялся — громко, заразительно, так, что даже Ватари выглянул из своей комнаты и улыбнулся, увидев их. — Дети, — сказал Ватари. — Будьте тише. Соседи жалуются. — Нет у нас соседей, — отозвался L, откашлявшись. — А если бы и были, — добавил Лайт, — пусть завидуют. И они засмеялись вместе. L — тихо, с хрипотцой. Лайт — звонко, с запрокинутой головой. Впервые в жизни оба чувствовали себя дома. Не в здании. Не в Токио. Друг в друге.