Семь замков

      Ханджи Зоэ сидела за пультом в студии и наблюдала за тем, как два человека, которые ещё неделю назад смотрели друг на друга с такой теплотой, сейчас готовы были вцепиться друг другу в глотки.       — Нет! — рявкнул Леви, останавливая запись. — Ты снова фальшивишь на переходе! Сколько можно повторять одно и то же?       — Я не фальшивлю, — сквозь зубы процедил Эрен, сжимая микрофонную стойку с такой силой, что костяшки побелели. — Это ты придираешься к каждой мелочи, потому что тебе просто нравится меня бесить!       — Мне нравится, чтобы музыка звучала идеально! Если ты не способен на это — может, тебе вообще не стоит петь?       — А может, это тебе не стоит указывать мне, как петь мою же песню? — Эрен сорвался на крик. — Это я написал «Семь замков»! Я! А ты пытаешься перекроить её под себя, как будто это твоё творение!       Леви шагнул вперёд, и Ханджи внутренне сжалась, готовясь разнимать драку.       — Твоя песня, — ледяным тоном произнёс Леви, — сырая, недоделанная и технически слабая. Если ты хочешь, чтобы она звучала достойно, придётся её дорабатывать. Или ты думал, что гениальность оправдывает отсутствие профессионализма?       — Я думал, — Эрен тряхнул головой, и в его зелёных глазах блеснули слёзы обиды, — что ты хоть немного уважаешь моё творчество. Но тебе плевать. Тебе важно только твоё мнение, твоё видение, твоя правда!       Он сорвал наушники, бросил их на стойку и направился к выходу.       — Стоять! — рявкнул Леви. — Репетиция не закончена!       — Закончена, — бросил Эрен, не оборачиваясь. — И вообще, можешь забыть про «Семь замков». Я не буду её петь. Не с тобой.       Дверь хлопнула так, что со стены упала какая-то фотография.       В студии повисла тишина. Леви стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь. Ханджи осторожно подошла к нему.       — Леви...       — Отстань, — бросил он и вышел в другую дверь.       Ханджи осталась одна. Она посмотрела на разбитое стекло фотографии, на валяющиеся наушники, на пульт, где всё ещё горели красные лампочки записи, и тяжело вздохнула.       — Что ж вы творите, идиоты, — прошептала она.

*****

      Прошла неделя. Ханджи надеялась, что конфликт уляжется сам собой, но становилось только хуже.       Эрен приходил на репетиции молча. Ровно в назначенное время он появлялся в студии, здоровался с Ханджи (и только с ней), занимал место у микрофона и отрабатывал программу как робот. Технически безупречно, но без души. Без той искры, которая делала его голос особенным.       Леви тоже изменился. Он перестал орать, но его молчание было хуже любых криков. Он смотрел сквозь Эрена, как будто того не существовало, и давал указания через Ханджи.       — Передай Йегеру, что в третьем припеве он запаздывает.       — Скажи архитектору, чтобы завтра принёс текст новой песни, если она у него вообще есть.       Эрен делал вид, что не слышит этих «передай». Он просто выполнял и уходил. Ровно в ту секунду, когда репетиция заканчивалась, он собирал вещи и направлялся к выходу, не прощаясь.       Ханджи пыталась его остановить.       — Эрен, постой. Давай поговорим.       — Не о чем, — бросал он, не оборачиваясь.       — Эрен, он не со зла. Он просто перфекционист. Он хочет, чтобы у тебя всё получилось.       — Мне плевать, чего он хочет.       Дверь закрывалась, и Ханджи оставалась одна.       Попытки поговорить с Леви были не лучше.       — Леви, может, ты сам с ним поговоришь? По-человечески?       — Я не умею по-человечески, — огрызался Леви. — И не собираюсь перед ним извиняться за правду. Его песня была сырой. Я сказал это. Если он не может принять критику — это его проблемы.       — Это не критика была, Леви. Ты просто разнёс его в пух и прах. При всех. После того как он тебе доверился.       — Музыка не терпит сантиментов.       — Люди терпят!       Их разговоры заканчивались одинаково — Леви уходил, хлопнув дверью, а Ханджи оставалась сидеть в студии, обхватив голову руками.

*****

      На третьей неделе напряжение достигло пика.       Эрен шёл по коридору после репетиции, когда из-за угла появился Леви. Они столкнулись лицом к лицу. Эрен попытался обойти, но Леви преградил дорогу.       — Йегер. Надо поговорить.       — Отойди, — голос Эрена звучал глухо.       — Не отойду. Сколько можно дуться? Мы взрослые люди.       — Взрослые? — Эрен поднял глаза, и Леви увидел в них такую боль, что на мгновение растерялся. — Ты называешь себя взрослым? Ты, который уничтожил единственную вещь, которую я осмелился тебе показать? Ты, который даже не попытался понять, что я вложил в эту песню?       — Я пытался сделать её лучше, — жёстко ответил Леви. — Технически.       — Дело не в технике! — Эрен почти кричал. — Дело в том, что ты растоптал то, что было для меня важным! Ты не видел меня за своими правками и замечаниями. Ты видел только сырой материал, который нужно довести до ума. А я... я просто хотел, чтобы тебе понравилось.       Он толкнул Леви в плечо — не сильно, но достаточно, чтобы тот отступил на шаг.       — Не подходи ко мне, — процедил Эрен. — Вообще.       И ушёл, даже не обернувшись.       Леви стоял в коридоре и смотрел ему вслед. Внутри что-то болезненно сжималось.       Из-за угла выглянула Ханджи.       — Слышал? — спросила она тихо.       — Слышал, — так же тихо ответил Леви.       — И что теперь?       — Не знаю, — впервые признался он. — Я правда не знаю, Зоэ.

*****

      Ханджи перепробовала всё. Она пыталась говорить с каждым по отдельности, пыталась устроить совместный ужин, пыталась заставить их работать над нейтральным материалом. Ничего не помогало.       Эрен замкнулся в себе окончательно. На репетициях он отбывал номер, а в перерывах сидел в телефоне, не поднимая глаз. Новые песни он больше не показывал. Ханджи знала, что он продолжает писать — видела по тёмным кругам под глазами, по рассеянному взгляду, по тому, как его пальцы выстукивали ритм по столу. Но на все вопросы он отвечал односложно и уходил от разговора.       Леви, в свою очередь, стал ещё более ядовитым. Он придирался ко всем — к осветителям, к звукорежиссёрам, к Ханджи. Особенно к Ханджи.       — Почему у него до сих пор старый микрофон? — рычал он. — Почему ему не купили нормальный?       — Потому что он не разговаривает с тобой и не просит, — парировала Ханджи. — И потому что ты его игнорируешь.       — Я не игнорирую, я...       — Что? Ждёшь, пока он сам придёт? Не дождёшься. Он омега, Леви. Обиженный, напуганный омега, который доверился альфе, а тот его предал. И не говори мне, что ты не понимаешь, о чём я.       Леви замолкал, но ничего не менял.

*****

      Однажды, после особенно тяжёлой репетиции, Ханджи застала Эрена в комнате отдыха. Он сидел в углу на диване, сжавшись в комок, и смотрел в одну точку. Рядом валялась гитара — та самая, старая, с которой он не расставался.       — Эрен? — осторожно позвала Ханджи, присаживаясь рядом. — Ты как?       — Нормально, — голос звучал безжизненно.       — Не похоже.       — А как я должен выглядеть? — он повернул к ней лицо, и Ханджи ахнула — под глазами залегли тени, губы искусаны в кровь, взгляд пустой. — Я в порядке. Правда.       — Ты врёшь.       — Может быть. — Эрен усмехнулся горько. — Знаешь, что самое смешное? Я всё ещё пишу. Каждый вечер сижу с гитарой и пишу. Про него. Про нас. Про то, как я ненавижу его и как мне его не хватает. Идиотская привычка — перерабатывать боль в песни.       — Это не идиотская привычка. Это талант.       — Талант, который он назвал сырым и недоработанным.       — Он не то имел в виду.       — А мне плевать, что он имел в виду. — Эрен резко поднялся. — Мне важно только то, что я услышал. А услышал я, что моё творчество — дерьмо. И что я сам — дерьмо, раз такое написал.       — Он не говорил этого!       — Он сказал это своим отношением. — Эрен схватил гитару и направился к выходу. — Всё, Ханджи. Я пойду. Завтра буду.       — Эрен! — окликнула она его в дверях. — Он тоже страдает. Ты видишь? Он сам не свой.       — Пусть страдает, — бросил Эрен, не оборачиваясь. — Мне не жалко.       Дверь закрылась. Ханджи откинулась на спинку дивана и закрыла глаза.       — Господи, дай мне сил, — прошептала она. — Или терпения. Или и того, и другого.

*****

      В тот же вечер она заявилась к Леви домой без приглашения.       — Ты с ума сошла? — спросил он, открывая дверь. — Двенадцать ночи.       — А ты не спишь, — парировала Ханджи, входя без спроса. — Пьёшь виски и смотришь в стену. Я права?       Леви промолчал, но это было красноречивее любых слов.       — Леви, — Ханджи села напротив него за кухонный стол. — Я больше не могу на это смотреть. Вы убиваете друг друга. И группу заодно.       — Я ничего не делаю.       — Именно. Ты ничего не делаешь. А должен.       — Что я должен? Извиниться? Перед мальчишкой, который дуется как ребёнок?       — Да, — твёрдо сказала Ханджи. — Именно извиниться. Потому что ты был неправ.       — Я был прав! Технически его песня...       — К чёрту технику! — Ханджи стукнула кулаком по столу. — Ты альфа, Леви. Ты старше, опытнее, сильнее. Ты должен был поддержать его, а не критиковать. Ты должен был сказать: «Это гениально, давай поработаем над деталями вместе». А ты сказал: «Это сырое дерьмо, переделывай». Ты понимаешь разницу?       Леви молчал, глядя в свой стакан.       — Он омега, — продолжила Ханджи тише. — Ты знаешь, как им тяжело в этом мире. Он всю жизнь прятался, боялся, что его отвергнут. И когда он наконец поверил, что его приняли, когда написал песню — самую личную, самую важную — и показал тебе... а ты её растоптал. Ты сделал именно то, чего он боялся больше всего. Отверг его.       — Я не отвергал, — глухо сказал Леви.       — Отверг. Своей критикой. Своим холодом. Своим отношением. Ты даже не заметил, как сильно его ранил. И теперь он не верит ни тебе, ни себе. Он пишет песни и прячет их. Он приходит на репетиции и уходит, не прощаясь. Он умирает внутри, Леви. А ты сидишь здесь и пьёшь виски.       Тишина повисла в кухне. Леви смотрел в одну точку, и Ханджи видела, как в его глазах что-то меняется.       — Что мне делать? — спросил он наконец так тихо, что она едва расслышала.       — Не знаю, — честно ответила Ханджи. — Но если ты его потеряешь... ты будешь жалеть всю жизнь. Я вижу, как ты на него смотришь. Ты тоже влюбился, идиот.       — Я не...       — Не ври хотя бы себе, — перебила Ханджи. — Разберись в себе. А потом иди и разберись с ним. Только не через критику и не через приказы. По-человечески. Потому что иначе — всё. Конец группе. И конец вам.       Она встала и направилась к выходу.       — Ханджи, — окликнул её Леви. — Спасибо.       — Не за что, — она обернулась. — Просто сделай это. Пока не поздно.       Дверь закрылась. Леви остался один. Он смотрел на стакан с виски, на тёмное окно, на свои руки, которые вдруг показались ему чужими.       Где-то в городе, в маленькой квартирке на окраине, сидел мальчишка с зелёными глазами и старой гитарой, и писал песни, которые никто никогда не услышит.       И Леви вдруг понял, что готов отдать всё, чтобы это изменить.