Семь замков

      До выхода на сцену оставалось два дня. Два дня бесконечных прогонов, проверок оборудования, финальных репетиций. Два дня, чтобы довести программу до идеала.       Эрен втянулся в этот ритм с головой. Он приходил в студию раньше всех, уходил позже всех, учил партии, отрабатывал движения, слушал замечания. Со стороны могло показаться, что он полностью поглощён подготовкой.       Но Ханджи знала правду.       Она видела, как иногда взгляд Эрена уходит в пустоту, как пальцы выстукивают по столу незнакомые ритмы, как губы шевелятся, беззвучно проговаривая слова, которых нет в официальных текстах. Она знала, что он продолжает писать — блокнот, который он всегда носил в рюкзаке, с каждым днём становился всё толще.       Но Эрен молчал.       Ни слова о «Семи замках». Ни слова о новых песнях. Когда Леви осторожно спросил, работает ли он над чем-то ещё, Эрен просто пожал плечами и сказал: «Нет времени сейчас. После концерта».       Леви не настаивал. Он вообще стал осторожнее в разговорах с Эреном — словно боялся снова наступить на те же грабли. Их общение теперь было сугубо деловым: репетиции, обсуждение деталей, редкие короткие фразы в перерывах. Никакой прежней теплоты, никаких случайных прикосновений, никаких долгих взглядов.       Ханджи это беспокоило, но она понимала: шрамы, оставленные ссорой, ещё слишком свежи. Им нужно время. А времени как раз не было — концерт надвигался как цунами, сметая всё личное на своём пути.

*****

      Вечер перед генеральным прогоном выдался тяжёлым. Леви гонял группу до седьмого пота, заставляя переигрывать каждую песню по несколько раз. К десяти вечера все валились с ног.       — Завтра в двенадцать, — бросил Леви, снимая наушники. — Все свободны.       Музыканты разошлись быстро — усталость брала своё. Ханджи задержалась, чтобы проверить записи. Леви ушёл в комнату отдыха заварить чай.       Эрен должен был уйти со всеми. Он собрал вещи, надел куртку, попрощался с Ханджи и вышел в коридор.       Но не ушёл.       Он постоял у лифта, глядя на горящие кнопки, а потом развернулся и медленно пошёл обратно. Не в репетиционную, где ещё работала Ханджи, а в малую студию — ту, что находилась в конце коридора и использовалась редко, в основном для индивидуальных занятий.       Она была пуста. Тёмная, тихая, пахнущая пылью и старыми нотами. Эрен включил свет, прикрыл дверь и сел на старый диван в углу.       В руках у него была гитара. Та самая, старая, которую он приносил иногда, но на репетициях почти не использовал — Леви говорил, что звук у неё не тот, что нужно профессиональное оборудование. Но для Эрена эта гитара была чем-то большим, чем инструмент. Она была его дневником, его исповедью, его единственным настоящим другом в те долгие ночи, когда не спалось.       Он провёл пальцами по струнам, и тихий аккорд разлился в пустоте.       Эрен закрыл глаза. В голове крутилась мелодия — та, что родилась в самую тяжёлую ночь течки, когда он лежал один в темноте и мечтал о несбыточном. Тогда он ненавидел Леви. Ненавидел за боль, за холод, за то, что тот сделал с его песней. Но тело помнило другое. Тело помнило запах, прикосновения, тот единственный раз, когда Леви его обнял.       Из этой боли родилась песня. Не про Леви, нет. Про себя. Про то, как трудно быть омегой, влюблённым в альфу, который, кажется, даже не замечает этого.       рен начал петь тихо, почти беззвучно, боясь, что кто-то услышит:       — Я прячусь в темноте, я прячусь ото всех,       Боюсь, что ты увидишь во мне то, чего я сам боюсь.       Моё тело предаёт меня, мои инстинкты — ложь,       Я лишь хочу, чтоб ты пришёл, но ты не прикоснёшься...       Голос дрогнул, но Эрен продолжил. Песня лилась сама собой — про отчаяние, про надежду, про то, как хочется быть рядом, и как страшно сделать первый шаг. Про то, что он омега в мире альф, и это навсегда.       — Я знаю, что не должен, я знаю, что нельзя,       Но каждой клеткой чувствую — ты рядом, ты моя судьба.       Я спрячу это глубоко, я никогда не скажу,       Что в темноте, когда никто не видит, я тебя зову...       Последний аккорд затих, и Эрен опустил голову, сжимая гриф гитары. Глаза щипало — снова эти дурацкие слёзы. Он устал плакать. Устал бояться. Устал прятаться.       — Красиво, — раздался тихий голос от двери.       Эрен подскочил так, что гитара едва не упала. В дверях стояла Ханджи. Её лицо в полумраке казалось бледным, а глаза блестели.       — Ты... ты подслушивала? — выдохнул Эрен, чувствуя, как краска заливает щёки.       — Я искала тебя, — Ханджи шагнула внутрь и тихо прикрыла дверь. — Леви ушёл, я собиралась закрывать студию и увидела свет. Думала, кто-то забыл выключить.       — И сколько ты слышала?       — Всю, — честно призналась Ханджи. Она подошла и села рядом на диван. — Эрен, это... это потрясающе.       — Это глупости, — буркнул Эрен, отворачиваясь. — Личное. Никому не нужно.       — Ты серьёзно? — Ханджи развернула его за плечо. — Ты понимаешь, что только что спело нечто, что заставило меня замереть? У меня мурашки до сих пор по коже бегают. Это не «глупости». Это гениально.       — Ты всем говоришь, что я гениальный, — усмехнулся Эрен, но в голосе не было обиды. — Перестань.       — Я говорю это, потому что это правда. — Ханджи взяла его за руку. — Эрен, сколько ещё песен ты написал? За эти дни? За эту неделю?       Он молчал, глядя в стену.       — Я вижу блокнот, — мягко сказала Ханджи. — Он распух так, что скоро лопнет. Ты пишешь каждый день, да?       — Да, — наконец признался Эрен. — Каждую ночь. Когда не могу спать. Когда мысли одолевают.       — Покажешь?       — Нет.       — Почему?       — Потому что... — Эрен запнулся. — Потому что это слишком личное. И потому что я боюсь, что Леви снова...       — Леви не повторит ту ошибку, — твёрдо сказала Ханджи. — Он изменился. Ты видел, как он на тебя смотрит? Как он разговаривает с тобой? Он боится даже дышать в твою сторону, потому что не хочет снова сделать больно.       — Это ничего не меняет. — Эрен встал и подошёл к окну. — Я не готов. Не сейчас. Может быть, после концерта... или никогда. Я не знаю.       Ханджи поднялась и встала рядом.       — Хорошо. Я не буду настаивать. Но знай: когда ты будешь готов — я здесь. И я буду первой, кто скажет тебе, что твои песни должны быть услышаны.       — Спасибо, — тихо ответил Эрен.       Они стояли у окна, глядя на ночной город. Гитара лежала на диване, ещё храня тепло его рук. А где-то в блокноте, в рюкзаке, ждали своего часа десятки песен — про боль, про надежду, про любовь, про страх. Про всё, что Эрен Йегер носил в себе так долго, что уже забыл, каково это — быть открытым.       — Пойдём, — сказала Ханджи, кладя руку ему на плечо. — Поздно уже. Завтра тяжёлый день.       — Иди, я догоню, — попросил Эрен. — Хочу ещё минуту постоять.       Ханджи кивнула и вышла, оставив его одного.       Эрен смотрел на отражение луны в тёмном стекле и думал о том, что завтра снова придётся притворяться. Что всё хорошо. Что он справляется. Что песни — это просто хобби, а не крик души.       Но внутри, где-то глубоко, уже зрело понимание: долго так продолжаться не может. Рано или поздно правда выйдет наружу. И тогда придётся выбирать — спрятаться снова или наконец-то открыться.

*****

      Утром следующего дня Эрен пришёл в студию с красными глазами и кругами под ними — но кто этого не замечал за бешеной подготовкой? Генеральный прогон длился шесть часов без перерыва. Леви гонял всех как сидоровых коз, но Эрена это даже радовало — когда ты занят, не остаётся времени на мысли.       — Йегер! — рявкнул Леви в середине третьего прогона. — Ты где витаешь? Выход на второй куплет!       — Извини, — Эрен мотнул головой, прогоняя туман. — Сосредоточился.       — Сосредоточься лучше, завтра концерт.       — Я знаю.       Их взгляды встретились на секунду, и в этой секунде было столько всего, что оба поспешили отвернуться.       Ханджи, наблюдавшая за ними с пульта, вздохнула.       — Ладно, давайте ещё раз с начала, — скомандовала она. — И чтоб к завтрашнему дню у меня всё блестело!       Музыка зазвучала снова, заглушая все лишние звуки. И мысли. И чувства.       До концерта оставался один день.