Папочка, спаси!

Виктор Сергеевич Ковалёв, человек, который одним звонком мог уничтожить целую корпорацию, сидел в кресле посреди гостиной и смотрел на свою правую руку. Рука слегка дрожала. Он медленно сжал и разжал пальцы, будто впервые их видел. До сих пор ощущалось лёгкое жжение от пощёчины. Перед глазами стояло лицо Дани в момент удара — удивление, переходящее в ярость, а потом в ту самую глубокую, детскую боль. «Ты не имеешь права поднимать на меня руку…» Виктор встал и подошёл к бару. Налил себе виски. Выпил залпом. Не помогло. Он сел обратно, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. «Я никогда не бил его раньше. Даже когда он был мелким, избалованным ублюдком, который доводил всех вокруг. Максимум — жёсткое слово, холодный взгляд — и он успокаивался. А теперь я ударил беременного омегу. Своего омегу». Виктор стиснул зубы. Он вспомнил, как маленький Даня в четыре года бежал к нему с разбитой коленкой и кричал «папочка, больно!». Как в двенадцать лет смотрел на него снизу вверх с обожанием и говорил: «Я хочу быть таким же, как ты». Как в шестнадцать уже копировал его походку, его интонацию и усмешку. А теперь этот же мальчик стоит перед ним с округлившимся от его семени животом и кричит, что ненавидит. «Сам виноват. Мог быть терпеливее. Дать мальчику свыкнуться с мыслью, что он больше не твой сын. Подождать хотя бы неделю, но нет. Как только понял, что он никуда не денется, разум пеленой заволокло. Не смог себя контролировать». Виктор провёл ладонью по лицу. Сначала всё было просто: власть, желание, запах омеги в течке, который ударил ему в голову, словно наркотик. Он хотел владеть. Хотел наказать мир за то, что тот посмел обмануть его. Но где-то по дороге всё пошло не так. Теперь, когда он смотрел на Данила, в груди что-то сжималось мучительно и незнакомо. Это было не просто желание трахнуть. Не просто инстинкт альфы. Это было что-то более глубокое. «Я люблю его». Эта мысль пришла не впервые, но именно сегодня ударила особенно сильно. Он любил этого агрессивного и полубезумного омегу. Любил его тёмные волосы, его дерзкий взгляд, его упрямое «папочка», которое бесило и одновременно заводило до дрожи. И именно поэтому пощёчина пугала его самого. «Если я начну его бить… я стану тем, кого всегда презирал. Мужиком, который поднимает руку на того, кто слабее. На свою беременную пару». Виктор встал и подошёл к окну. Он думал о том, что мог бы сейчас пойти в спальню, прижать Данила к себе, извиниться — хоть и никогда в жизни ни перед кем не извинялся. Мог бы быть мягче. Мог бы попробовать признать вину. Но другая часть его — холодная, циничная, властная — шептала другое: «Нельзя. Если сейчас дать слабину — он окончательно сядет на шею. Он уже нанял людей и смотрел, как насилуют других. Он опасен. Его нужно держать в ежовых рукавицах». Виктор сжал кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. «Но если я продолжу давить… я его потеряю. Он либо сойдёт с ума, либо…» Он не продолжил мысль даже про себя. Виктор стоял у окна долго. Виски уже не помогал. В голове крутилось два голоса. Первый говорил: «Ты альфа. Ты хозяин. Он твоя собственность. Воспитай его». Второй, более тихий, но уже набирающий силу: «Ты любишь его. И ты его убиваешь. Если он сломается окончательно — тебе некого будет любить». Виктор тяжело выдохнул и посмотрел в сторону закрытой двери спальни. — Что мне с тобой делать, Даня… — тихо проговорил он в пустоту. ________ «Когда я впервые увидел его, ему было три дня», — подумал Виктор, прокручивая в голове старые воспоминания. Тогда ещё его жена, привезла младенца из роддома и равнодушно сунула в руки нянькам. Виктор тогда подошёл к кроватке, заглянул в сморщенное красное личико и… ничего не почувствовал. Ребёнок не пах. Виктор думал, что почует свою кровь за версту. Но тогда он списал всё на усталость, на то, что малыш слишком маленький. А позже на то, что он является бетой, поэтому запаха и нет. Он долго вглядывался в черты мальчика, тот не перенял фамильных белокурых волос и голубых глаз Ковалёвых. В семь лет он пришёл к нему в кабинет с букетом полевых цветов, собранных в саду, и сказал: «Я люблю тебя, папочка». Сердце Виктора тогда впервые дрогнуло. «Я вырастил его, вложил в него всего себя. Деньги, связи, воспитание. Я сделал из него маленького монстра, который боялся только меня». А потом объявилась его бывшая жена. И разрушила всё. «Приплодыша воспитал». Виктор тогда замер. Внутри что-то оборвалось. И одновременно — встало на место. Пазл сложился. Запах, которого не было. Черты лица, не похожие на его. Характер — взрывной и несдержанный. «Бесполезный бета», — сказала она. И он тогда повторил эти слова. Повторил, глядя в глаза мальчика, которого считал сыном восемнадцать лет. Виктор допил виски и поставил бокал на стол. Откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. «Я был жесток. Я знаю, вышвырнул его на улицу, отобрал всё, что у него было. Я хотел наказать его за то, что он не мой. За то, что любил чужого ребёнка как родного». А потом пришла течка. Запах ударил в голову. Виктор стоял в коридоре клиники и чувствовал, как мир рушится. Этот запах — сладкий, терпкий, сводящий с ума — мог принадлежать только истинной паре. Его истинной паре. Мальчику, которого он воспитывал. Которого называл сыном. Которого только что вышвырнул из своей жизни. «Ирония судьбы. Все эти годы я искал его — того, кого смог бы полюбить. А он рос у меня под боком». Виктор горько усмехнулся своим мыслям. Он не планировал ничего этого. Не планировал предлагать сделку. Не хотел ломать мальчика, которого сам же и воспитал. Но чувствуя феромоны Дани, не мог себя контролировать. «Слабый, — подумал он тогда, глядя, как альфы рвут на нём одежду. — Слишком слабый для этого мира. Я воспитал монстра, но настолько ничтожного, что его убьют в первый же день на свободе». Виктор тогда стоял и смотрел. Не вмешивался. Ждал, когда Даня поймёт, что мир жесток. Когда попросит о помощи и признает, что без Виктора он никто. «И он попросил "Папочка, спаси"». Виктор открыл глаза и посмотрел на потолок. «Я люблю его. Но моя любовь — как яд. Она медленно убивает нас обоих. Я знаю это. И всё равно не могу остановиться». ______ Виктор встал и подошёл к зеркалу на стене кабинета. Посмотрел на своё отражение — седина на висках, жёсткие складки у рта, холодные глаза. «Я похож на отца», — подумал он с отвращением. Его отец, Сергей Ковалёв, был жестоким альфой. Он держал мать Виктора в ежовых рукавицах, бил за каждое непослушание, изменял открыто, не стесняясь. — Ты слабак, — говорил он маленькому Виктору. — Никчёмный альфа. Даже омегу подмять под себя не сможешь. Виктор с ненавистью к отцу. С желанием доказать, что не слабак. Что он может быть жестоким, властным и контролирующим. «И я доказал. Я стал богаче и влиятельнее отца. Я никому не позволял себя унижать. Я подмял под себя всех». Но Даня не был похож на мать. Он был похож на него. На Виктора. Тот же огонь в глазах, та же гордость, то же нежелание подчиняться. Виктор отошёл от зеркала. Сел обратно в кресло. «Мой отец был чудовищем. Я всегда знал это. Но теперь я понимаю, что стал таким же. Может, хуже. Отец хотя бы не спал с собственными детьми». Он усмехнулся от этой мысли. «Но Даня не мой сын. ДНК-тест подтвердил. Так что никакого кровосмешения. Только…», — он запнулся. — « Любовь. Больная, самая грязная любовь, на которую я способен». ______ Когда врач сказал, что Даня беременен, Виктор не поверил. — Как? — спросил он, глядя на УЗИ-снимок. — он же пил таблетки. — Такое бывает, маленький процент вероятности, но он есть, — ответил врач. Виктор смотрел на чёрно-белое пятно на снимке. «Моя кровь», — подумал он. — «Мой наследник». Но потом Виктор вспомнил глаза Дани, когда тот узнал о беременности. Ужас и панику. Желание убить ещё нерождённое существо. «Он пытался избавиться от него. Пытался убить моего ребёнка. Я должен был наказать его. Привязать к кровати и заставить выносить. Но я…» Виктор сжал переносицу. «Я испугался. Впервые в жизни — испугался, что он умрёт. Испугался, что останусь один». Он, который никогда никого не боялся потерять, вдруг понял, что потеря Данила станет для него концом. «Я завишу от него. От этого избалованного, истеричного, беременного омеги. Он — моя слабость». Виктор горько усмехнулся. «Отец был прав. Я слабак. Только не потому, что не могу подмять под себя омегу. А потому, что позволяю этому омеге управлять собой». Он посмотрел на закрытую дверь спальни. «Но я не отпущу. Никогда. Даже если он возненавидит меня окончательно. Даже если мир рухнет. Он — мой. Только мой». _____ Виктор встал с кресла. Ноги затекли. Он подошёл к двери спальни, прислушался. Тишина. Или Даня спит, или делает вид. Виктор толкнул дверь. Данил лежал на кровати, свернувшись калачиком. На щеках — следы от слёз. Дыхание неровное. Виктор сел на край кровати. Положил руку на голову. — Я ударил тебя. — Да, — голос Дани был пустым. — Ты ударил меня. — Я не должен был. Данил открыл глаза. Посмотрел на Виктора. Взгляд был тяжёлым, уставшим. — Ты много чего не должен был делать, папа. Но делал. Виктор кивнул. — Знаю. Он забрался на кровать, лёг рядом, притянул Данила к себе. Омега сначала напрягся, потом расслабился. Уткнулся носом в шею Виктора. — Я ненавижу тебя, — прошептал он. — Иногда. — Знаю. — И люблю. Иногда. — Я тоже, — тихо сказал Виктор. Они лежали в темноте, слыша дыхание друг друга. «Я люблю тебя, Даня, — подумал он, закрывая глаза. — И я не отпущу. Даже если это убьёт нас обоих». Он поцеловал Данила в макушку и крепче обнял. За окном светало. Начинался новый день.