Папочка, спаси!

Прошло две недели после родов. Даню будто снова подменили. Он почти не вставал с кровати. Лежал часами, глядя в потолок или в стену, завернувшись в одеяло. Глаза были тусклыми и пустыми. Молоко прибывало — грудь болела, наливалась, но он отказывался сцеживаться. — Оставьте меня в покое, — безразлично говорил он, когда Виктор или няня пытались его уговорить. — Может, засохнет и исчезнет. Арсения к нему почти не подносили. Когда няня всё-таки приносила ребёнка, Данил отворачивался и начинал дрожать. — Уберите. Я не могу его слышать. Этот плач… ужасно раздражает. Однажды ночью, когда Арсений кричал особенно громко, Данил встал, пошатываясь, дошёл до детской и остановился в дверях. Виктор как раз держал сына на руках, пытаясь укачать. Данил долго смотрел на них. Лицо было совершенно пустым. — Я думал, что когда рожу его, то полюблю. Вычитал там что-то про эндорфины. Я хочу, чтобы он исчез, — тихо сказал он. — Не умер. Просто… исчез. Чтобы никогда не существовал. Я знаю, что это ужасно. Но я ничего не чувствую, кроме этого. Виктор повернулся к нему. Данил стоял босиком в одной рубашке, худой, с тёмными кругами под глазами, с распухшей от молока грудью. — Это послеродовая депрессия, — сказал Виктор. — Врачи предупреждали. Тебе нужно… — Мне ничего не нужно, — перебил Данил. Голос был ровный. — Я просто хочу тишину. Вы все от меня чего-то требуете ты, ребенок. Я устал. Он вернулся в спальню, лёг и накрылся с головой. Депрессия проявлялась волнами. Иногда он плакал часами — беззвучно, просто лежал, а слёзы текли по щекам. Иногда впадал в апатию настолько глубокую, что переставал есть. Виктор силой заставлял его открывать рот и пить протеиновые коктейли. Самое страшное происходило, когда Данилу всё-таки клали Арсения на грудь. В такие моменты омега начинал дрожать всем телом. Инстинкты омеги заставляли его тело реагировать — молоко начинало течь, малыш жадно сосал, а Данил смотрел в потолок и шептал: — Я плохой… я чудовище… я должен любить тебя, но я не могу. Прости меня. Однажды он сказал это вслух при Викторе. — Я иногда думаю, что было бы, если бы я его задушил подушкой. А потом сразу думаю, что лучше задушить себя. Не понимаю, чего хочу сильнее. Виктор тогда по-настоящему испугался. Он убрал няню из комнаты, сам лёг рядом с Данилом и крепко прижал к себе. — Ты не сделаешь этого, — жёстко сказал он. — Ни с ним, ни с собой. — Я знаю, — безжизненно ответил Данил. — но как же тяжело принять всё это. Он повернулся к Виктору и посмотрел ему в глаза — впервые за несколько дней по-настоящему осознанно. — Папочка… я тону. Сам не знаю, что со мной творится, будто пелена какая-то. Я ведь в какой-то момент беременности начал ощущать к нему что-то, думал, что как только возьму его на руки, то он станет моей вселенной. Но я ничего не чувствую. Виктор молча прижал его голову к своей груди и долго гладил по волосам. В нём боролись два чувства: раздражение от слабости Данила и глубокая, болезненная нежность, которую он всё ещё не умел правильно проявлять. — Я не дам тебе утонуть, — наконец сказал он тихо. — Даже если придётся держать тебя на поверхности силой. Данил только слабо улыбнулся в его рубашку — горько и безнадёжно. — Он ведь такой маленький, такой невинный. Я должен его любить. За стеной снова заплакал Арсений. Данил закрыл глаза и отвернулся. ________ Понимая, что сам не может проводить всё время в ребенком, Виктор нанял няню. Её звали Елена Михайловна — 48-летняя бета с двадцатилетним опытом работы. Виктор выбрал её лично после тщательной проверки. Спокойная, строгая, с тёплым, но профессиональным голосом и полным отсутствием страха перед альфой. С первого дня она стала незаметной, но важнейшей частью дома. Елена Михайловна практически жила с Арсением. Она вставала к нему по ночам, когда тот плакал, кормила смесью (Данил так и не начал грудное вскармливание), укачивала, меняла подгузники, следила за весом и сном. Виктор платил ей огромные деньги, но требовал одного — чтобы ребёнок всегда был ухожен, спокоен и здоров. Но настоящая сложность заключалась не в младенце. — Данил Викторович, — мягко, но настойчиво говорила она каждое утро, — сегодня Арсений хорошо поел. Хотите подержать его хотя бы пять минут? Данил обычно лежал на диване в гостиной или в спальне, завернувшись в плед. — Не хочу, — отвечал он тихо и равнодушно. — Отнесите его обратно. Елена Михайловна не сдавалась. Она приносила ребёнка, садилась рядом и начинала спокойно рассказывать: — У него ваш вырез глаз, знаете? Когда он смотрит внимательно — точь-в-точь как у вас. И волосы темненькие. Данил в такие моменты либо отворачивался к стене, либо начинал дрожать и просил унести ребёнка. Иногда — очень редко — он всё-таки протягивал руки и держал Арсения несколько секунд. Но потом всегда возвращал его с таким выражением лица, будто прикоснулся к чему-то, что причиняет боль. С Виктором няня разговаривала жёстче. — Виктор Сергеевич, ваш муж в тяжёлой послеродовой депрессии. Ему нужна не только медикаментозная помощь, но и эмоциональная. Он не просто отказывается от ребёнка — он отказывается от себя. Если так продолжится, через пару месяцев мы можем потерять омегу. Виктор хмурился, но слушал. — Что вы предлагаете? — Больше вовлекать его. Даже через силу. Пусть кормит из бутылочки, пусть меняет подгузник хотя бы раз в день. Нельзя давать ему полностью отстраниться. Чем дольше он будет в изоляции, тем глубже уйдёт в себя. Иногда Елена Михайловна становилась единственным человеком в доме, который осмеливался говорить правду: — Данил сейчас не плохой отец. Он больной отец. И если вы будете продолжать давить на него или игнорировать его состояние, он либо сломается, либо… сделает что-то непоправимое. Однажды вечером, когда Виктор был в кабинете, Елена Михайловна нашла Данила на балконе. Тот стоял босиком, держась руками за ограждение и глядя вниз. — Данил, — тихо позвала она. — Не стоит. Он не обернулся. — Вы думаете, я хочу прыгнуть? — спросил он безжизненно. — Нет. Я слишком труслив для этого. Елена Михайловна подошла ближе и осторожно накинула ему на плечи плед. — Арсений сейчас спит. Он очень спокойный мальчик. И он не виноват в том, что с вами произошло. Данил горько усмехнулся. — Я знаю. Но когда я смотрю на него, я вижу только то, что потерял. Он — живое напоминание о том, кем я стал. Елена Михайловна помолчала, а потом сказала то, чего не осмеливался сказать даже Виктор: — Вы имеете право злиться. Имеете право ненавидеть. Но если вы не начнёте хотя бы пытаться, этот ребёнок вырастет, зная, что его родной отец его отверг. И тогда вы потеряете не только себя, но и его. Данил ничего не ответил. Но в ту ночь впервые он сам подошёл к колыбели, когда Арсений тихо запищал. Постоял рядом минуту, глядя на сына, а потом позвал няню дрожащим голосом: — Елена Михайловна… он мокрый. Помогите мне… я попробую поменять подгузник. Это была маленькая победа. Но даже она далась Данилу такой болью, что после этого он два часа плакал в ванной, забившись в угол. Няня стала для этой семьи одновременно спасательным кругом, свидетелем и голосом разума. Она видела всё: и холодную любовь Виктора, и разрушительную боль Данила, и невинность маленького Арсения, который оказался в самом центре этой сломанной семьи. Прошёл месяц после родов. Данил сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану. На коленях у него лежал Арсений — маленький, тёплый, в светло-голубом слипе. Елена Михайловна стояла в стороне, наблюдая молча. — Держите голову, — тихо напомнила она. — Вот так. Данил держал. Руки дрожали. Малыш смотрел на него широко открытыми глазами и тихо гукал, размахивая крошечным кулачком. Данил смотрел на сына и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. — Он так смотрит на меня, — хрипло сказал Даня. — Как будто… всё понимает. — Знает, что вы его папа, — мягко ответила няня. Данил резко отвернул лицо. Арсений вдруг сморщился и заплакал — громко, требовательно. Данил сразу напрягся всем телом. Его глаза наполнились паникой. — Заберите его. Пожалуйста. Я не могу, когда он так кричит. У меня в голове будто что-то трещит. Елена Михайловна быстро подошла и взяла ребёнка. Данил сразу обхватил себя руками и начал медленно раскачиваться, прижавшись лбом к коленям. — Я пытался… — прошептал он. — Я правда пытался сегодня. Но он кричит — и я хочу, чтобы его не было. Я плохой. Я знаю, что я чудовище. Но ничего не чувствую, кроме этого. В этот момент в гостиную вошёл Виктор. Он остановился, увидев картину: заплаканный сын на руках у няни и сломленный муж, сидящий на полу. — Елена Михайловна, оставьте нас, — спокойно сказал он. Когда няня ушла с ребёнком, Виктор подошёл и сел на пол рядом с Данилом. Большая ладонь легла тому на затылок. — Даня. — Не надо, — глухо ответил Даня, не поднимая головы. — Не говори, что я должен стараться. Я стараюсь. Каждый день. И каждый день проигрываю. Виктор помолчал. Потом тяжело выдохнул и неожиданно для себя сказал: — Я вижу, как тебе тяжело. И я… не знаю, что делать. Данил горько усмехнулся, всё ещё не поднимая лица. — Ты всегда знал, что делать. Когда нужно было трахнуть меня — знал. Когда нужно было заставить выйти замуж — знал. А теперь вдруг не знаешь? Как удобно. Он наконец поднял голову. Глаза были красные, но сухие. Слёз уже не осталось. — Я каждый день просыпаюсь и думаю: «Сегодня я попробую его полюбить». А потом он плачет, или смотрит на меня твоими глазами, или пахнет тобой — и я снова хочу исчезнуть. Я ненавижу себя за это. Но ещё сильнее я ненавижу тебя. Потому что ты сделал меня таким. Виктор молча притянул его к себе. Данил не сопротивлялся, просто обмяк у него на груди. — Иногда я представляю, что было бы, если бы я тогда не согласился, — тихо продолжал он. — Может, они бы меня убили. И ничего этого не было бы. Ни беременности. Ни родов. Ни этого постоянного чувства, что я — ошибка. Виктор крепче сжал его в объятиях. — Ты не ошибка. — Но кто я? — Данил поднял на него пустой взгляд. — Скажи мне, пап. Кто я? Муж? Отец? Сын? Я уже ничего не понимаю. Виктор долго молчал, гладя его по волосам. — Ты мой муж, и отец Арса, — наконец ответил он. — И мы будем разбираться с этим вместе. Даже если будет тяжело. Данил закрыл глаза и устало прошептал: — Я просто хочу спать. Заснуть и не проснуться. За стеной снова послышался плач Арсения. Даня вздрогнул, но не пошевелился. Просто сильнее вцепился пальцами в рубашку Виктора.