Папочка, спаси!

По совету няни, Виктор решил обратиться к психиатру. Доктор Вера Александровна — спокойная женщина лет пятидесяти с мягким голосом и острым взглядом. Виктор сразу предупредил: «Любые методы, только чтобы он вернулся». На первых сеансах Данил почти не говорил. Сидел, завернувшись в плед, и смотрел в окно. — Как вы себя чувствуете сегодня? — спрашивала Вера Александровна. — Никак, — тихо отвечал Данил. — Смотрю на сына и понимаю, что должен что-то чувствовать. А внутри — пусто. Только стыд и усталость. Иногда он начинал говорить, и тогда слова лились потоком: — Я злюсь на него. На маленького. Потому что он существует. Потому что из-за него моё тело стало другим. Потому что теперь я навсегда его Ома. Я ненавижу это слово. Я хотел быть сыном… а стал мужем своему отцу. Как это вообще можно принять? Виктор действительно пытался меняться. Он не требовал секса. Иногда просто ложился рядом и обнимал Данила, молча гладя его по волосам. Перестал называть его «мужем» в приказном тоне. Один раз даже сам ночью встал к Арсению, чтобы Данил мог поспать. — Я понимаю, что слишком много боли тебе причинил. Но я исправлюсь, обещаю, — сказал он однажды вечером, когда они лежали в постели. Данил повернул голову и долго смотрел на него. — Знаешь, Руслан предлагал мне сбежать с ним. — Почему не сбежал? — Страшно за него стало, ты бы его в порошок стер. А он действительно думал, что может меня спасти. _______ Через несколько месяцев после родов Виктор объявил, что они идут на закрытый благотворительный ужин. — Тебе нужно начать возвращаться в общество, — сказал он. — И людям пора привыкнуть к нам как к семье. Данил стоял перед зеркалом в тёмно-синем костюме, который специально скрывал ещё не ушедший живот. Он выглядел измождённым: впавшие щёки, тусклые глаза, искусственная улыбка. — Я не хочу, — тихо сказал он. — Они все будут смотреть на меня и осуждать, шептаться за спиной. — Я буду рядом, — ответил Виктор и неожиданно поцеловал его в висок — нежно, почти робко. — Если станет тяжело — сразу скажи. Уедем. На ужине всё было именно так, как думал Даня. Шёпот. Взгляды. Улыбки, за которыми пряталось любопытство и осуждение. Кто-то подходил поздравить с «наследником», кто-то просто рассматривал его живот и фигуру. Данил держался из последних сил. Он стоял рядом с Виктором, держа его под руку, и улыбался. Но пальцы, вцепившиеся в рукав альфы, дрожали. Во время одной из пауз к ним подошёл знакомый бизнесмен с женой. — Поздравляем с сыном! — радостно сказал мужчина. — Уже решили, когда второго планируете? Данил побледнел так сильно, что Виктор почувствовал, как он покачнулся. — Сначала восстановление, — холодно ответил Виктор. — остальное пока не обсуждается. Он быстро увёл Данила на террасу, подальше от людей. На свежем воздухе Данил наконец позволил себе расслабиться. Он прижался лбом к плечу Виктора и тихо, отчаянно зашептал: — Я не могу так… Я чувствую себя голым. Грязным. Папочка… поехали домой. Пожалуйста. Виктор обнял его крепко, одной рукой поглаживая по спине. — Сейчас поедем. Ты хорошо держался. — Я ненавижу это, — продолжал шептать Данил. — Ненавижу быть твоим мужем. Ненавижу, что я теперь — Ома твоего сына. Виктор молча поцеловал его в макушку и долго не отпускал. — Мы будем делать это постепенно, — тихо сказал он. — По чуть-чуть. Я не буду тебя заставлять. Данил горько усмехнулся ему в плечо. — Ты уже так много сделал… А теперь вдруг решил быть добрым. Как странно. Когда они возвращались домой в машине, Данил сидел, прижавшись к Виктору, и впервые за долгое время не отстранялся от его тепла. — Папочка… — почти беззвучно прошептал он. — Мне страшно, что я никогда не смогу полюбить Арсения. Виктор ничего не ответил. Просто крепче сжал его руку. Он начинал понимать, что путь назад будет очень долгим. Полгода спустя Арсению исполнилось семь месяцев. За это время многое изменилось, но далеко не всё. Данил продолжал ходить к Вере Александровне два раза в неделю. Сеансы стали тяжелее — теперь он не молчал, а говорил. Много и болезненно. Иногда после сессий возвращался домой с красными глазами и сразу шёл в спальню, чтобы полежать в тишине. Но он старался. Каждый день он заставлял себя проводить с Арсением хотя бы час-полтора. Сначала это было мучительно. Теперь — чуть легче, но всё ещё через силу. Сегодня они сидели на ковре в детской. Арсений уже уверенно сидел и тянулся к ярким кубикам. Данил смотрел, как сын хватает игрушку пухлой ручкой, и осторожно погладил его по тёмным волосам. — Он стал похож на меня в этом возрасте, — тихо сказал Данил, когда Виктор зашёл в комнату. Виктор остановился в дверях, наблюдая за ними. Это была редкая картина: Данил добровольно играет с ребёнком. — Ты молодец, — мягко сказал он. — Вижу, что тебе всё ещё тяжело, но ты стараешься. Данил кивнул, не отрывая взгляда от сына. — Вера Александровна говорит, что это нормально — не испытывать мгновенной любви. Говорит, что привязанность может прийти позже. Я… пытаюсь. Когда он улыбается мне — внутри что-то шевелится. Но потом я вспоминаю роды, вспоминаю, как он из меня выходил, и всё снова скручивает. Арсений вдруг протянул к нему ручки. Данил на секунду замер, потом осторожно взял его на руки и посадил к себе на колени. Малыш сразу прижался к его груди и довольно загукал. — Иногда мне кажется, что он меня прощает, — прошептал Данил. — Хотя я этого не заслужил. Виктор сел рядом на ковер. Он уже давно не давил. Не требовал. Просто был рядом. Они помолчали. Данил гладил сына по спинке, а потом неожиданно спросил, не поднимая глаз: — Папочка… а что будет, если я когда-нибудь влюблюсь в кого-то другого? В комнате повисла тяжёлая тишина. Виктор медленно повернул голову. Его взгляд стал тяжёлым, но он сдержался. — Ты серьёзно спрашиваешь? — Да, — тихо ответил Даня. — Я не говорю, что сейчас есть кто-то. Просто… теоретически. Я же теперь твой муж. Но мне всего двадцать, ты старше на двадцать семь лет. И если вдруг… появится человек, который будет смотреть на меня не как на твою бывшую игрушку и ому твоего ребёнка, а просто на меня. Что тогда? Виктор долго молчал. Его челюсть была крепко сжата. — Я убью его, — наконец сказал он спокойно и жёстко. — А тебя запру здесь навсегда. Данил горько усмехнулся. — Я так и думал. — А ты чего ожидал услышать? — Виктор повернулся к нему лицом. — Что я тебя отпущу? После всего, что было? После того, как ты носил моего сына? После того, как я сделал тебя своим? Данил опустил взгляд на Арсения, который уже начал засыпать у него на груди. — Я не знаю, чего я ожидал, — честно ответил он. — Просто иногда думаю… что если бы у меня была возможность почувствовать что-то светлое, а не эту постоянную смесь вины, страха и привычки к тебе… может, я бы смог окончательно вылечиться. Он осторожно погладил сына по голове. — Но я понимаю. Ты никогда меня не отпустишь. Даже если я когда-нибудь действительно кого-то полюблю. Виктор протянул руку и накрыл ладонью руку Данила, лежащую на спине Арсения. — Ты мой, Даня. До конца. И я буду бороться за тебя. Данил кивнул, но в его глазах мелькнула тихая, усталая грусть. — Знаешь… иногда мне кажется, что я всё ещё люблю тебя. Того тебя, которого боготворил в детстве. А теперешнего Виктора… я просто боюсь потерять. Потому что больше у меня никого нет. Он прижался щекой к голове спящего сына и закрыл глаза. — Полгода прошло, а я всё ещё не понимаю, кто я теперь. Виктор молча придвинулся ближе и обнял их обоих — мужа и сына. Он знал, что ответ на вопрос Данила никогда не изменится. И что-то внутри него начало болеть сильнее от этого понимания. _______ За последние месяцы их новая динамика стала заметна всем. Виктор Сергеевич Ковалёв, известный своей жёсткостью и холодным прагматизмом, начал вести себя… по-другому. Он чаще отменял поздние встречи, чтобы вернуться домой. На деловых ужинах теперь иногда упоминал «мужа и сына». На очередном закрытом бизнес-завтраке один из старых партнёров, Александр Воронин, не удержался: — Слушай, Витя, что у вас происходит? Ты стал… мягче. Раньше ты бы этого мальчишку на коротком поводке держал, а теперь смотришь на него, как на хрустальную вазу. Боишься, что разобьётся? Виктор спокойно отхлебнул кофе. — У него были осложнения после родов. Данил сейчас особенно уязвим. За столом повисла тишина. Кто-то многозначительно переглянулся. — А мы слышали, — осторожно вставил другой бизнесмен, — что он до сих пор ходит к психиатру. И почти не выходит из дома. Это правда? — Правда, — сухо ответил Виктор. — И это не должно касаться никого кроме нас. Но слухи уже расползались. В кругу омег и жён влиятельных альф разговоры были ещё более откровенными. — Говорят, Ковалёв теперь сам ночью встаёт к ребёнку, — шептались на одном из благотворительных чаепитий. — Представляете? Сам Виктор Ковалёв с бутылочкой в руках. — А мальчик-то как? — спрашивали у тех, кто видел Данила. — Он хотя бы вменяемый стал? — Выглядит как тень. Красивый, но пустой. Улыбается, когда надо, но глаза мёртвые. Некоторые говорят, что он до сих пор называет Ковалёва «папочкой» даже на людях. Представляете, какой у них извращённый брак? — Бедный ребёнок. Родиться в такой семье… Однажды на деловой встрече к Виктору подошёл его старый знакомый, тоже альфа с молодым омегой-мужем. — Слушай, Виктор… ты уверен, что тебе это надо? — спросил он тихо. — У тебя теперь есть наследник. Ты можешь оставить этого… омегу с нянями и психотерапевтами, а сам найти себе кого-то получше. Зачем тащить на себе этот груз? Виктор посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Если ещё раз так назовешь моего супруга, пеняй на себя. Знакомый покачал головой. Сам Данил тоже чувствовал эти взгляды. Когда они втроём вышли на первую совместную прогулку в парк, где собиралась элита, люди буквально сворачивали головы. Виктор катил коляску, Данил шёл рядом, держа его под руку. Арсений спокойно спал. — Они смотрят, — тихо сказал Данил, опустив голову. — «Смотрите, Ковалёв с сыном и их общим ребёнком гуляют. Как мило». Виктор остановился и повернул его к себе. — Пусть смотрят. Мне плевать на их мнение. Данил слабо улыбнулся. — А мне — нет. Я до сих пор чувствую себя голым каждый раз, когда мы выходим. Вечером того же дня, когда Арсений уснул, Данил лёг головой Виктору на колени и тихо спросил: — Папочка… а тебе не стыдно? Что все вокруг шепчутся? Виктор провёл пальцами по его волосам и ответил честно: — Иногда стыдно. Но за то, что довёл тебя до такого состояния. ______ Арсению было девять месяцев. Он уже ползал, уверенно садился и начинал вставать, держась за мебель. Красивый, тёмноволосый мальчик с голубыми глазами. Но общество уже начало оставлять на нём свои первые, едва заметные отметины. На одной из закрытых детских площадок всё стало особенно очевидно. Дети ещё ничего не понимали, но родители — понимали прекрасно. Когда няня вывозила Арсения в коляске, а за ней шёл Данил в тёмных очках и свободной одежде, разговоры затихали. Потом возобновлялись шёпотом: — Это тот самый ребёнок… — Инцест какой-то. Сын и отец… — Бедный мальчик. Родиться в такой семье — уже приговор. Одна молодая омега, держа за руку своего сына примерно того же возраста, громко прошептала своей подруге: — Я бы своему ребёнку не разрешила играть с ним. Мало ли какая наследственность. Данил услышал. Он стоял в нескольких метрах и замер. Лицо стало белым. Когда они вернулись домой, он впервые сорвался на Елену Михайловну: — Зачем мы вообще туда ходим?! Чтобы все могли посмотреть на ублюдка Ковалёвых?! Арсений, сидевший на ковре, услышал повышенный голос и сразу заплакал. Данил мгновенно замолчал, будто его ударили. Он опустился на колени рядом с сыном и неловко протянул руки, но не решился взять на руки. — Прости… — тихо прошептал он. — Я не хотел, чтобы ты это слышал. Виктор тоже начал замечать изменения. Арсений стал более чувствительным к настроению в доме. Если Данил был в плохом состоянии (а такое случалось часто), ребёнок капризничал, плохо ел и спал. Когда Виктор приходил домой и брал его на руки, мальчик успокаивался почти мгновенно — будто чувствовал стабильность альфы. На одном из приёмов, когда Арсения ненадолго показали гостям, одна пожилая альфа, жена крупного политика, позволила себе сказать Виктору в лицо: — Красивый мальчик. Жаль только, что он будет всю жизнь носить клеймо «ребёнок греха». Виктор тогда промолчал. Но когда они вернулись домой, он долго стоял у кроватки спящего сына и смотрел на него. Вечером того же дня Данил зашёл в детскую и встал рядом с Виктором. — Он будет страдать из-за нас, — тихо сказал он. — Не сейчас. Позже. Когда пойдёт в школу, когда начнёт понимать, кто мы друг другу. Все будут шептаться за его спиной. «Сын собственного деда». «Результат инцеста». «папа, который на самом деле брат». Данил протянул руку и осторожно погладил Арсения по голове. — Иногда я думаю, что лучше было бы, если бы я тогда сделал аборт. Ради него. Чтобы он не жил с этим позором. Виктор резко повернулся к нему. — Не смей так говорить. — А как мне говорить? — Данил посмотрел на него с болью. — Я стараюсь его полюбить. Правда стараюсь. Но каждый раз, когда я вижу, как на него смотрят люди, я вспоминаю, что это я его таким сделал. Своим существованием. Своей слабостью. Арсений во сне тихо вздохнул и повернулся на бочок, прижав маленькую ладошку к щеке. Данил долго смотрел на него, а потом едва слышно сказал: — Он не виноват. Но общество уже решило, что он — ошибка. Как и я. Виктор обнял Данила сзади, прижав к своей груди, и они вдвоём стояли над кроваткой сына. — Мы защитим его, — жёстко сказал Виктор. — От всех. Данил закрыл глаза. — Я боюсь, что этого будет недостаточно, папочка. В комнате повисла тяжёлая тишина. Только тихое, ровное дыхание маленького мальчика, который ещё не знал, что его рождение уже стало предметом обсуждения всего высшего света.