Папочка, спаси!

— Мы уезжаем. Виктор сказал это за ужином. Спокойно, без прелюдий. Данил поднял на него удивлённый взгляд. В его пальцах замерла вилка с кусочком запечённой рыбы, которую он так и не донёс до рта. Арсений сидел в высоком стульчике между ними и сосредоточенно размазывал тыквенное пюре по деревянной столешнице. — Куда? — тихо спросил Данил. В голосе не было испуга — только недоумение и лёгкая, едва заметная надежда, которую он сам боялся признать. — Туда, где нас никто не знает. Где не будут шептаться за спиной. Где каждый прохожий не будет пялиться на нас, вспоминая жёлтую прессу и старые сплетни. — Виктор отложил нож. — Я устал от этого дерьма, Даня. Я слишком стар, чтобы доказывать миру, что имею право на счастье. И ты слишком молод, чтобы тратить жизнь на стыд. Данил опустил вилку. Она тихо звякнула о край тарелки. Он смотрел на мужа долгим, изучающим взглядом — словно видел его впервые. В глазах Виктора не было привычной жёсткой решимости. Было что-то другое. Желание защитить. — И… ты серьёзно? — переспросил Данил, и его голос дрогнул на последнем слоге. — Более чем. — Виктор потянулся через стол и накрыл его руку своей — горячей, сухой, с выступающими венами. — Я уже начал передавать часть бизнеса. Основное управление можно вести удалённо. Остальное — через доверенных лиц. Я подписал доверенности на прошлой неделе. Данил не убрал руку. Он смотрел на переплетённые пальцы — свои, молодые, и его, с возрастом ставшие более узловатыми — и чувствовал, как внутри разливается странное, давно забытое тепло. Не любовь — пока не любовь. Но что-то очень похожее на благодарность. — Можно… в Италию? — спросил он тихо, почти шёпотом. Виктор слегка приподнял бровь. На его губах появилась тень улыбки. — Почему именно Италия? Данил опустил взгляд. Его пальцы машинально гладили тыльную сторону руки Виктора — маленькое, почти незаметное движение, которого он сам от себя не ожидал. — Видел недавно фильм. Главная героиня уехала в Италию и начала новую жизнь. — Он пожал плечами, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Там тепло. Там красиво. И там… никто не будет знать, кто мы. Наши прошлые ошибки, наши имена, сплетни. — Он помолчал, собираясь с духом. — Я всегда хотел увидеть Тоскану. С детства. Мы проходили её на уроках истории искусств, и я представлял, как стою на холме, смотрю на виноградники, и мне хорошо. Я даже итальянский выучил, думал, что поступлю туда после школы. Виктор посмотрел на него долго и внимательно. И кивнул. — Хорошо. Италия так Италия. Арсений, словно почувствовав, что внимание отвлеклось от него, требовательно шлёпнул ладошкой по столу и радостно заорал: — Ада! Оба отца посмотрели на него и улыбнулись. ________ Вилла стояла на холме в получасе езды от Сиены. Старинная, сложенная из тёплого тосканского камня. Виноградники спускались террасами к долине, оливковые рощи шелестели серебристой листвой при каждом дуновении ветра, а воздух пах сухой травой, нагретой землёй, диким розмарином и чем-то сладким, неуловимым, похожим на молодое вино. Данил вышел на террасу на рассвете первого дня. Он стоял босиком на прохладных каменных плитах, в одной льняной рубашке, и смотрел на то, как солнце поднимается из-за дальних холмов, окрашивая небо в персиковые оттенки. — Замёрзнешь, — тихо сказал Виктор, подходя сзади и накидывая ему на плечи мягкий шерстяной плед. Данил не обернулся. Он прислонился спиной к широкой груди мужа, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки, и выдохнул. Виктор обнял его крепче, положив подбородок на макушку. Данил почувствовал, как его дыхание — ровное, глубокое — смешивается с его собственным. И впервые за долгое время не захотел отстраниться. В первый месяц они почти никуда не выходили. Данил прятался на вилле, как улитка в раковине, боясь, что стоит выйти за ворота — и иллюзия рухнет. Он сидел на террасе с книгой, которую не читал, смотрел на виноградники, пил кофе, который давно остыл, и слушал, как Арсений заливисто смеётся, гоняясь за бабочками в саду. Виктор не торопил. Он работал в кабинете с видом на долину, иногда выходил на обед. Но каждое утро он оставлял на тумбочке у кровати Данила цветок — розу, камелию, веточку жасмина — и чашку горячего чая. Без записок. Просто — вот, я помню о тебе. Я рядом. София, молодая итальянка с большими карими глазами и вечной улыбкой, оказалась идеальной няней. Она говорила с Арсением по-итальянски, пела ему мелодичные колыбельные и носила его на руках по саду, показывая ящериц и улиток. Мальчик обожал её с первого дня — тянул ручки, радостно визжал и даже не плакал, когда Данил уходил в свою комнату и закрывал дверь. — Signor Daniele, — сказала она однажды, встретив его на лестнице, — il vostro bambino è felice. Ma voi? Voi siete felice? (Ваш ребёнок счастлив. А вы? Вы счастливы?) Данил тогда не ответил. Он не знал. Но захотел узнать. Перелом случился через шесть недель. Арсений возился в траве в нескольких метрах от него, пытаясь поймать кузнечика, и то и дело радостно вскрикивал. Данил сел прямо на землю, поджав колени, и долго смотрел в небо. Голубое, бесконечное, чужое — и вдруг такое родное. В нём что-то дрогнуло. Это был не взрыв — нет. Так тает лёд на солнце: сначала появляется крошечная трещинка, потом из неё начинает сочиться вода, а потом ты смотришь — и льда уже нет, только первые весенние цветы. Он заплакал от облегчения. Тихо, не вытирая слёз. — о-ма? — услышал он вдруг детский, невнятный голос. Арсений стоял перед ним на нетвёрдых ножках, держась одной рукой за ветку оливы, и смотрел большими глазами. В другой руке он сжимал жалкого, наполовину раздавленного кузнечика. — О-ма, — повторил он настойчивее и протянул Данилу кузнечика. Данил замер. Потом, не вытирая слёз, рассмеялся — тихо, всхлипывая. — Мой маленький, — сказал он, беря сына на руки. — Спасибо за кузнечика. Арсений удовлетворённо кивнул, бросил дохлое насекомое на колени Данилу и тут же потерял к нему интерес, переключившись на пуговицы его рубашки. Данил сидел на траве, прижимая к себе тёплый, пахнущий солнцем и молоком комок, и чувствовал, как внутри него, в том месте, где долгие годы была только серая, мёртвая пустота, прорастает что-то маленькое, зелёное, упрямое. Любовь. Вечером, укладывая Арсения спать, Данил впервые спел ему колыбельную. Не ту, которую напевала Елена Михайловна. Новую — без слов, просто мелодию, родившуюся здесь, под этим небом, в этом доме, между оливковыми рощами и виноградниками. Арсений уснул, держа его за палец. Данил долго сидел рядом, глядя на спящего сына, на его длинные ресницы, на беззащитно приоткрытый рот, и думал о том, как страшно ему было когда-то даже прикасаться к этому ребёнку. Как он хотел умереть, чтобы не чувствовать. Как ненавидел себя за то, что не может любить. — Ты простишь меня когда-нибудь? — прошептал он, зная, что Арсений не слышит. — За то, что я не сразу тебя полюбил. За то, что хотел избавиться от тебя. Сын сжал его палец сильнее во сне, и Данил истолковал это как «да». Когда он вышел из детской, Виктор стоял в коридоре, прислонившись к стене. Он смотрел на Данила так, будто видел его впервые. — Я слышал, как ты пел, — тихо сказал альфа. Данил подошёл к нему, остановился в шаге, взял его руку и прижал к своей щеке. Сухие, горячие пальцы пахли бумагой, кофе и тем неуловимым запахом, который Данил научился не ненавидеть. — Я никогда не думал, что смогу спеть колыбельную своему сыну, — сказал он. — А сегодня спел. И не хотел останавливаться. Виктор мягко провёл большим пальцем по его скуле, вытирая дорожку от слез. — Здесь тебе лучше. Я вижу. — Здесь я могу дышать, — ответил Данил. — По-настоящему жить. Он поднялся на цыпочки и поцеловал Виктора. Нежно, благодарно, без страсти — но искренне. Так, как не целовал его никогда прежде. Виктор не стал углублять поцелуй. Он просто положил руки на талию Данила и притянул его ближе, позволяя этому моменту длиться столько, сколько нужно. Данил уткнулся носом в шею Виктора, вдохнул его запах — и впервые не почувствовал ни отвращения, ни боли, ни тяжёлого, липкого стыда. Только усталость. И тихую, почти незаметную благодарность. — Спасибо, папочка, — прошептал он. — Что увёз меня оттуда. В ответ Виктор просто поцеловал его в макушку и повёл в спальню — не для близости, нет. Просто чтобы лечь рядом и услышать, как ровно и спокойно дышит его омега впервые за несколько лет.