Папочка, спаси!

Течка пришла в середине октября, когда тосканское солнце уже не жгло, а ласково золотило всё вокруг. Данил сидел на каменной скамейке в глубине сада, под старой оливой, и говорил по телефону с Еленой Михайловной — она осталась в Москве. — Да, Елена Михайловна, я в порядке. Ребенок хорошо ест, много спит. Да, я обещаю, что пришлю вам фотографии, — мягко говорил он. Он повесил трубку и откинулся на спинку скамейки, прикрыв глаза. Арсений возился в траве у его ног, пытаясь поймать ящерицу, и что-то восторженно лепетал на смеси русского и итальянского — «Ома, gu-da! Ящика!».(смотри! ящерица!) Данил улыбнулся, не открывая глаз. И в этот момент ударила первая волна. Жар поднялся откуда-то изнутри, из самого низа живота, разливаясь по телу тягучей, сладкой истомой. Данил резко открыл глаза, вцепившись пальцами в край скамейки. — Нет, — прошептал он, словно это могло отменить происходящее. — Нет. Не сейчас. Не здесь. Но организм не слушал. Течка накатывала быстро — гораздо быстрее, чем в прошлый раз. Запах омеги, тяжёлый и приторный , заполнил пространство вокруг. Арсений вдруг прекратил возиться с ящерицей и поднял на отца испуганные глаза. — Ома? — голосок дрогнул. Малыш чувствовал, что что-то не так. Даниил взял себя в руки, заставил дышать ровнее. — Tutto bene, piccolo, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Vai da Sofia, per favore. Subito. (Всё хорошо, маленький. Иди к Софии, пожалуйста. Быстро) София, услышавшая его голос из дома, уже бежала к ним. — Signor Daniele? Che succede? (Что случилось?) — Sono in calore, — выдохнул Данил, и ему стоило огромных усилий произнести эти слова вслух. — Porta via Arsenio. Lontano. E chiudi le finestre. (У меня течка. Уведи Арсения. Подальше. И закрой окна) София, к её чести, не стала задавать лишних вопросов. Она быстро подхватила Арсения на руки и почти побежала к дому, оставляя Данила одного под оливой. Он сидел, вцепившись в камень, чувствуя, как жар с каждой секундой становится всё невыносимее. Брюки промокли насквозь. Пальцы дрожали. — Черт, — прошептал он, закрывая глаза. — Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас Но тело не слушало. Виктор нашёл его через пятнадцать минут. Альфа вернулся из города, почувствовал знакомый, сводящий с ума запах — и всё понял. Он медленно спустился в сад, давая Данилу время заметить его приближение, давая себе — успокоиться, взять инстинкты под контроль. Данил сидел под оливой, обхватив себя руками. Его трясло. Лицо было мокрым от слёз и пота, глаза — мутными, невидящими. — Даня, — тихо позвал Виктор, останавливаясь в нескольких шагах. — Посмотри на меня. Данил поднял голову. В нём боролись два чувства — потребность в альфе, такая сильная, что сводило мышцы, и страх. Старый, въевшийся в кожу страх. — Мне больно, — прошептал он. — Очень больно. — Можно подойти? — спросил Виктор. Данил кивнул, и альфа опустился на траву рядом с ним, не касаясь. — Я не возьму тебя силой, — сказал он. — Никогда больше. Ты помнишь? — Помню, — выдохнул Даня. — Ho всё равно боюсь. — Знаю. — Виктор протянул руку, ладонью вверх, не сжимая. — Но я здесь. Я рядом. И я не уйду. Данил смотрел на его руку долго, так долго, что мир вокруг, казалось, замер. Потом, не дотрагиваясь, спросил: — Чего ты хочешь от меня? — Ничего, чего бы ты сам не захотел. — Голос Виктора был ровным, почти спокойным, но Данил видел, как побелели костяшки его пальцев. — Я просто буду здесь. Рядом. Если захочешь прикоснуться — прикоснись. Если захочешь большего — скажи. Если захочешь, чтобы я ушёл — уйду. Данил молчал, чувствуя, как каждая клетка тела кричит о прикосновении, о запахе, о том, чтобы этот альфа наконец взял его и прекратил эту муку. — Я не хочу тебя, — прошептал он, и это была ложь и правда одновременно. — Не хочу так. — А как хочешь? — спросил Виктор. Данил закрыл глаза, и из них снова потекли слёзы — горячие, солёные, смешивающиеся с потом на губах. — Я хочу, чтобы ты меня любил , — сказал он едва слышно. — Не владел мной. Не брал меня. Любил… — Ti amo, — ответил Виктор на итальянском, с ужасным русским акцентом, но так серьёзно, что Данил открыл глаза. — Lo amerò sempre. Come il tesoro più importante della tua vita. (Я люблю тебя. Всегда буду любить. Как самое важное сокровище в своей жизни) Данил посмотрел на протянутую руку, на альфу, который сидел на земле в своём дорогом костюме и ждал. И вдруг понял, что хочет не просто унять похоть, а хочет именно Виктора. — Возьми меня, — прошептал он. — Но медленно. И не переставай смотреть на меня Виктор не бросился на него. Он подался вперёд медленно, словно приближаясь к дикому, раненому зверю. Взял лицо Дани в ладони — осторожно, почти благоговейно. Поцеловал — сначала в лоб, потом в закрытые веки, потом в уголок губ. — Ti ho guardato, — прошептал он. — Ti guardo. Ti guarderò sempre. (Я смотрел на тебя. Смотрю. Буду смотреть всегда) В спальне было тихо. Только стрекотали цикады за открытым окном, и лёгкий ветер колыхал льняные занавески, пропуская внутрь золотой, предзакатный свет. Виктор раздевал его медленно — пуговица за пуговицей, не торопясь, целуя каждый открывшийся кусочек кожи. Данил дрожал — не только от жара течки, но и от этого непривычного обращения. Будто он был чем-то драгоценным. — Sei bello, — сказал Виктор, когда Данил остался в одной тонкой рубашке, уже расстёгнутой, и кружевных трусах — Арсений давно спал отдельно, и Данил позволил себе эту маленькую шалость, о которой никогда бы не признался вслух. — Sei bellissimo. (Ты красивый. Очень красивый) — Не говори, ты меня смущаешь, — выдохнул Даня, отворачиваясь. — Но я говорю правду. — Виктор повернул его лицо к себе. — Ты очарователен, когда смущаешься. — Смотри на меня, — попросил он. — Не закрывай глаза. Данил смотрел. В голубые, усталые, но такие живые глаза. В морщины вокруг них — новые, которых не было год назад. В седину на висках, которую было трудно заметить в белокурых локонах. Он потянулся навстречу, обхватывая Виктора ногами, прижимаясь к нему всем телом. — Возьми меня, — повторил он. — Всего меня. Между ног всё было мокро — прозрачная, густая жидкость стекала по внутренней стороне бёдер. Виктор провёл языком по внутренней стороне бедра, собирая влагу, и Данил резко всхлипнул, вцепившись пальцами в его волосы. — Виктор… пожалуйста… Он вошёл очень медленно. Сначала только головка — толстая, горячая, раздвигающая мокрые, пульсирующие стенки. Данил выгнулся, приоткрыв рот в беззвучном стоне. Тело омеги было настолько готовым, что Виктор входил почти без сопротивления, но всё равно двигался осторожно, давая время привыкнуть. — Глубже… — выдохнул Данил, когда Виктор остановился на середине. — Я хочу чувствовать тебя всего. Виктор толкнулся вперёд до конца. Данил застонал громко, почти рыдающе, когда альфа полностью заполнил его — глубоко, до самой матки. Живот слегка выпирал от давления изнутри. Виктор начал двигаться — длинными, глубокими толчками. Каждый раз он выходил почти полностью и входил снова, медленно проталкиваясь через тугие, горячие кольца мышц. Данил обхватил его ногами за бёдра, прижимая ближе. Они смотрели друг на друга. Глаза в глаза. Каждый толчок сопровождался тихим, влажным звуком — тело Данила было невероятно мокрым. С каждым движением из него вытекало всё больше смазки, пропитывая простыню. Данил кончил первым — резко, почти болезненно. Его член дёрнулся между их животами, выплёскивая густые струи спермы на кожу. Внутренние стенки сильно сжались вокруг Виктора, пульсируя, выдавливая его сперму. Но альфа не остановился. Он продолжал двигаться сквозь оргазм, продлевая его. — Ещё… — простонал Данил, не успев даже отдышаться. Течка требовала большего. Виктор перевернул его на бок. Лёг позади, одной рукой обхватил живот, другой держал Данила за бедро. Так он мог входить ещё глубже. Каждый толчок теперь доставал до самой чувствительной точки внутри, и Данил уже не стонал — он всхлипывал, дрожал, шептал что-то на итальянском вперемешку с русским. Второй оргазм накрыл его ещё сильнее. Ноги Данила задрожали, глаза закатились, но Виктор сразу же взял его за подбородок и повернул лицо к себе: — На меня. Смотри на меня. Когда Данил в третий раз сжался вокруг него, сильно и ритмично, Виктор наконец позволил себе кончить. Он вонзился максимально глубоко и замер, изливаясь длинными, мощными толчками. Горячая сперма заполняла Данила, стекала по бёдрам, смешиваясь с его собственной влагой. Альфа рычал тихо, прижимаясь лицом к затылку омеги, кусая его за шею — не до крови, а просто чтобы оставить метку. Они лежали, всё ещё соединённые. Виктор не спешил выходить. Он гладил живот Данила, целовал его в плечо, в шею, в висок. — Ты мой, — прошептал он. Данил, всё ещё дрожа после нескольких оргазмов, повернул голову и поцеловал его — медленно, глубоко, с языком. — Твой… — тихо ответил он. — Сегодня — точно твой. Они лежали в темноте. Течка утихла — не прошла, нет, она будет длиться ещё дня два, но острая, нестерпимая фаза миновала. Данил лежал на груди у Виктора, слушая его сердцебиение. Виктор прижал его к себе крепче. Утром Данил проснулся от того, что Арсений требовательно колотил ладошкой в дверь и кричал: — Papà! Papà! — Лежи, — прошептал Виктор, уже вставший и натягивающий штаны. — Я открою. — Нет, — Данил сел на кровати, кутаясь в простыню. — Подожди. Я хочу открыть ему сам. Он накинул халат — шёлковый, тёмно-синий, подарок Виктора — и пошёл к двери босиком, чувствуя приятную усталость в теле. Арсений стоял на пороге в руках у Софии, растрёпанный, сонный, но радостный. — Ома! — он потянулся к Данилу. — Тьмок! (Папа, поцелуй!) Данил взял его на руки, поцеловал в обе щёки, в нос, в лоб. — Buongiorno, piccolo, — сказал он. — Come hai dormito? (Доброе утро, маленький. Как спал?) — Хасо (хорошо)! — Арсений обхватил его за шею и прижался щекой к плечу. Данил рассмеялся — легко, свободно, и в этом смехе не было ни капли притворства. Виктор стоял в дверях спальни, наблюдая за ними. На его губах застыла лёгкая, почти незаметная улыбка. — Кофе? — спросил Данил, проходя мимо него с Арсением на руках. — Да, — кивнул Виктор. — Пожалуйста. Они спустились на кухню. София заварила кофе, Арсений получил свою кашу. Течка ещё вернётся сегодня вечером. И завтра. И, возможно, послезавтра. Но теперь Данил знал, что это не стыдно. В Тоскане, под золотым октябрьским солнцем, его тело наконец перестало быть врагом.