Папочка, спаси!

Данил пил травяной чай с мёдом, закутавшись в плед Виктора, и смотрел в окно на голые ветки. Ноябрь кончился. Начинался декабрь. Виктор предлагал Дане пойти к психологу, но тот отказался. Виктор готовил завтрак — яичницу с беконом. Данил заметил, что альфа постоянно проверяет телефон. Он не читал новости — просто смотрел на экран, будто ждал сигнала. — Всё хорошо? — спросил Данил, когда Виктор поставил перед ним тарелку. — Всё отлично, — ответил тот с улыбкой, которая стала появляться чаще в последние дни. Данил не знал почему. Но в груди у него теплело, когда Виктор так улыбался. Он не спрашивал про ту поездку в Милан. Зачем? Он знал Виктора достаточно хорошо. Знал, что альфа не умеет прощать. И что «пару дней» в Милане пахли не деловыми переговорами. Но Данил решил для себя: он не хочет знать деталей. Хватит с него страха. Он хотел просто завтракать с Виктором и чувствовать себя в безопасности. Арсений зашёл на кухню взлохмаченный, потёр глаза и уставился отцов. — Ома. — Иди ко мне, солнце, — Данил протянул к малышу руки. — Ома, а что ты кушаешь, я тозе хосю?, — забрался к нему на колени, довольный альфочка. — Яичницу, будешь? Арсений кивнул и перевёл взгляд на Виктора. Тот поставил на стол ещё одну тарелку. Арс просто взял вилку и начал есть. — Отя, отень вкусна! — Спасибо, родной, — Виктор с улыбкой потрепал волосы малыша. За окном пошёл первый снег. _______ Через три дня Данил сам попросился на улицу. — Просто до сада, — сказал он, натягивая свитер с высоким горлом. — Подышать. Виктор не стал навязываться. Сказал только: — Я на веранде буду. Если что — зови. Данил вышел босиком на крыльцо — снег уже растаял, сменившись холодной слякотью. Он сел на деревянные ступени, обхватил колени руками и посмотрел на серое небо. Всё болело внутри. Не физически — врач сказал, что заживление идёт хорошо. Душевно. Тот вечер въелся в память осколками: запах его одеколона, грубые руки, шёпот в ухо с гадостями. А потом хруст бутылки о его лицо. Удовольствие от того, как стекло входит в плоть. Данил боялся, что это удовольствие — неправильное. Что он сам стал немного чудовищем. — Дань? — голос Виктора донёсся с веранды. — Я в порядке, — отозвался Данил, но не пошевелился. Виктор вышел к нему, сел рядом на ступени. Альфа не надел куртку — только рубашка с закатанными рукавами. Холод ему был нипочём. — Ты чего молчишь? — Думаю. — О чём? — О том, что мне не стыдно, — тихо сказал Данил. — Я думал, что буду чувствовать вину. Что ударил его слишком сильно. Но мне не стыдно. И это пугает. Виктор долго молчал. Потом взял его за руку. — Знаешь, что я тебе скажу? То, что ты защитил себя — это нормально. То, что тебе не стыдно — тоже нормально. Стыдно должно быть ему. Данил повернул к нему голову. Глаза блестели, но слёз не было. — Ты ведь не в Милан ездил? Виктор замер на секунду. Потом выдохнул. — Нет. — Ты его… — Я сделал так, чтобы он больше никогда никого не тронул, — Виктор говорил спокойно, почти буднично. — Он жив. Но его жизнь больше не будет прежней. Данил кивнул. И не спросил больше ничего. Они сидели на холодных ступенях, держась за руки, пока совсем не стемнело. _______ А по ту сторону города, в клинике пластической хирургии, Маттео Риччи учился пользоваться коляской. Врачи разводили руками: повреждения сухожилий оказались необратимыми. Пальцы правой руки — той, которой он брал аккорды на фортепианных концертах Шопена — больше не сгибались. Левая рука была чуть лучше, но играть на инструменте он уже никогда не сможет. И это было не самым страшным. Самым страшным было пустое место между ног. И постоянная, тянущая, тупая боль, напоминающая о том, чего больше нет. Маттео не спал по ночам. Он лежал с открытыми глазами в палате и перебирал в голове каждый момент. Вкус крови во рту. Скрежет щипцов. Холодный голос русского, который шептал про младшую сестру. Сестре Маттео было четырнадцать. Мать приходила каждый день. Плакала. Говорила, что они найдут этих животных, что папа подключит все свои связи. — Мама, — перебил её Маттео во время очередного такого монолога. — Никого не надо искать. — Но почему?! Потому что если они найдут — тот русский вернётся за сестрой, подумал Маттео. Вслух сказал: — Как только я встану на ноги, то сам разберусь. Это моё дело. Но он не собирался разбираться. Он собирался забыть ту ночь как страшный сон. Сделать вид, что ничего не было. Родители не знали, что он сделал. Не знали про Данила. Про наркотики. Про то, как он брал омегу силой, пока тот терял сознание. Это было не единственное его изнасилование, на его счету было уже семь омег и девушек. Ему нравилось смотреть на то, как они плачут и умоляют остановится. Только вот у тех омег не было никого, кто мог за них заступиться. Он сам виноват, Даниэль его предупреждал, но он думал, что после того, что он с ним сделает, Даниэль не расскажет ничего мужу. Если бы его отец узнал, возможно, даже сказал бы «поделом». Только мать бы поддержала. Она всегда была на его стороне. _______ На следующий день Данил попросил Виктора отвезти его в университет. — Ты уверен? — Виктор нахмурился. — Я не хочу больше прятаться, — Данил стоял перед зеркалом в джинсах и простом свитере. Без макияжа. — Я проиграю, если останусь дома. Виктор подошёл сзади, обнял за плечи, посмотрел в отражение. — Ты уже победил. Ты отомстил. Ты жив. Ты здесь. Это победа. Данил улыбнулся. — Поехали. В машине он всю дорогу молчал. Виктор не включал музыку. Только держал его за руку. У ворот университета Данил замер. Потом открыл дверь сам. — Я тебя заберу в два, — сказал Виктор. — Хорошо. Данил сделал шаг. Второй. Третий. Однокурсники оборачивались, но никто ничего не спрашивал. Кто-то кивнул. Кто-то улыбнулся. Кьяра бросилась к нему на шею на первом этаже и прошептала: — Ты где столько пропадал, дружище? — Болел, — ответил Данил. — Потом расскажу. Кьяра кивнула, сжала его ладонь и повела в аудиторию. Всю пару Данил смотрел в окно. И думал: я не буду больше бояться. От ребят он узнал, что Маттео с семьей уехали в Швейцарию. Лечиться. Они продали бизнес и перевели детей на домашнее обучение. Данил не проверял. Ему было всё равно. Вечером, когда Виктор лёг, Данил сам потянулся к нему. Не для секса. Просто чтобы уткнуться лицом в грудь и почувствовать, как сердце альфы бьётся ровно и сильно. — Я люблю тебя, — тихо сказал Данил в темноту. Виктор ответил не сразу. Он поцеловал его в макушку и прошептал: — Я знаю. Потом помолчал и добавил: — И я тебя. Больше всего на свете.