Папочка, спаси!

Прошло четыре года. Тоскана встретила июнь цветущими оливковыми рощами, горячим солнцем и запахом спелых фруктов. Данил стоял на террасе, сжимая в руках диплом — плотную бумагу с сургучной печатью, которую ему вручили сегодня утром на торжественной церемонии. Его имя, его специальность и заслуги. — Ты уже час на диплом смотришь, — сказал Виктор, выходя из дома. — Не могу поверить, — ответил Данил, не отрывая взгляда от диплома. — Я окончил университет. — Ты окончил университет с отличием, — поправил Виктор. — Как лучший на потоке. — Это было легко, — пожал плечами Данил. — Врёшь. — Немного, — улыбнулся Даня. — Но я правда люблю то, что изучаю. Когда делаешь то, что любишь, — не тяжело. Он наконец отложил диплом и посмотрел на сад. Там, под старой оливой, София накрывала длинный стол — сегодня был день рождения Арсения. Ему исполнялось шесть лет. Шесть лет, как этот маленький, беспомощный комочек ворвался в его жизнь и перевернул всё. — Шесть лет, — сказал он вслух. — Как быстро. — Как медленно, — возразил Виктор. — Мне кажется, я постарел на двадцать. — Ты и так старый, — усмехнулся Данил. — Спасибо, любимый, — сухо ответил альфа, но в глазах у него танцевали смешинки. Из дома выбежал Арсений. За шесть лет он превратился из пухлого карапуза в стройного, подвижного мальчика с чёрными волосами и голубыми глазами — вылитый Виктор в молодости, но с волосами и характером Данила. Он носился по саду, гонял мяч, лазал по деревьям и терпеть не мог, когда его называли «маленьким». — Папа! Папа! Смотри, что мне подарили! — он подбежал к Данилу, держа в руках огромного плюшевого жирафа — почти с него ростом. — Кто это тебе подарил? — спросил Даниил. — Дядя Марко! Откуда он узнал, что я люблю жирафов? — Мне кажется дядя Марко знает всё, — прошептал с серьезным лицом Даня. Марко, с которым Данил познакомился ещё на первом курсе, теперь часто бывал у них в гостях. Он был весёлым, добрым, совсем не похожим на альф, которых Данил боялся раньше. Арсений обожал его — Марко играл с ним в футбол, учил ловить ящериц и рассказывал смешные истории. — А когда приедет тётя Джулия? — спросил Арсений. — Она приедет к обеду. С пиццей, как ты просил. — Ура! — Арсений подбросил жирафа в воздух, поймал и умчался обратно в сад. Данил смотрел на сына и чувствовал, как сердце переполняется чем-то тёплым, густым, почти болезненным. Он помнил тот день, когда Арсений сделал первый шаг — на этой самой террасе, под этим же солнцем. Помнил, как боялся брать его на руки. Как плакал по ночам, думая, что никогда не сможет полюбить. А теперь Арсений был центром его вселенной. — Ты плачешь? — спросил Виктор, заметив блеск в его глазах. — Нет, — Данил вытер щёки. — Просто пыль. — Неужели на дипломе уже успела скопиться? — Отстань. Виктор обнял его, прижал к себе. — Ты хороший отец, — сказал он. — Лучший, которого можно было желать. — Я стараюсь, — ответил Данил, уткнувшись носом ему в плечо. Празднование началось в два часа. Гости приезжали постепенно — Кьяра с мужем, Джулия с новым парнем (третьим за этот год, но Данил не осуждал, она была счастлива), Марко с огромной коробкой конфет, ещё несколько друзей из университета. Студенческая жизнь осталась позади, но дружба — нет. София накрыла стол на террасе — длинная скатерть в сине-белую полоску, тарелки с зефиром, фруктами и домашним печеньем. В центре стоял торт — Данил испек его сам, шоколадный, с кремом и шестью свечами. — Я задуваю! — закричал Арсений, когда торт вынесли. — А желание загадал? — спросила Кьяра. — Загадал, — важно кивнул мальчик. — Но не скажу. А то не сбудется. Он дунул так сильно, что свечи погасли все разом, а одна чуть не упала. Все захлопали. — Какое у тебя желание? — прошептал Данил, наклоняясь к сыну. — Хочу собаку, — так же шёпотом ответил Арсений. — Большую. Чтобы гулять вместе. — Скажи это отцу. — Он не разрешит. — А ты попроси как кот из Шрека, он не устоит. Арсений подумал, кивнул и убежал искать Виктора. Данил остался у торта, разрезая его на куски. Рядом остановился Марко. — Ты сегодня светишься, — заметил он. — Уже думал, куда пойдёшь работать? — Скорее всего останусь на кафедре, — ответил Данил. — Посмотри на него. Ему шесть. А мне кажется, что только вчера он родился. — Время летит, — согласился Марко. — Помню, как ты боялся в первый день в университете. Сидел в аудитории, бледный, сжимал сумку. — А ты сел рядом и сказал: «Не бойся, здесь никто не кусается». — Я был прав? — Был, — улыбнулся Данил. — Спасибо тебе. За дружбу и поддержку. — Всегда пожалуйста, — Марко чокнулся с ним бокалом с соком. Вечером, когда гости разошлись и Арсений, уставший и счастливый, уснул в обнимку с плюшевым жирафом, Данил и Виктор сидели на террасе. Звёзды над Тосканой были такими же яркими, как в первый их год здесь. — Пять лет, — сказал Виктор. — Как мы уехали. — Долгих пять лет, — ответил Данил. — Иногда мне кажется, что я прожил здесь целую жизнь. Они помолчали. Где-то внизу, в долине, лаяла собака. — Он хочет собаку, — сказал Данил. — Я знаю. Он мне уже сказал. Видел бы ты эти глаза. — И что ты ответил? — Что подумаю. Данил усмехнулся. — Ты подумал? — Да. — Виктор посмотрел на него. — Завтра едем в приют. — Ты серьёзно? — Серьёзно. Он хороший мальчик. Ответственный. Будет сам ухаживать. Данил повернулся к нему, положил голову на плечо. — Ты становишься мягче, — сказал он. — Это ты на меня влияешь, — ответил Виктор. — Это плохо? — Хорошо, — он поцеловал его в макушку. — Очень хорошо. Они сидели под звёздами, слушали тишину и думали о будущем. В сентябре Данил должен был начать обучение в магистратуре — он хотел специализироваться на реставрации фресок. Арсений пойдёт в школу — местную, итальянскую, где его ждут новые друзья и новые приключения. Виктор продолжал управлять бизнесом удалённо, но всё чаще говорил о продаже части активов — чтобы больше времени проводить с семьёй. А ещё — они думали о втором ребёнке. Данил восстановился, окреп. Врачи сказали, что можно пробовать. Они не торопились, но и не откладывали. Пусть будет так, как будет. — Знаешь, — сказал Данил, уже засыпая у него на плече. — Я счастлив, по-настоящему счастлив. _____ Им потребовалось семь лет, чтобы научиться быть семьёй. Семь лет — от того дня, когда Данил влетел в отцовский кабинет без стука, до этого вечера, когда он сидел на террасе их дома в Италии, сжимая в руках чашку травяного чая, и смотрел, как Арсений бегает по саду с новой собакой — золотистым ретривером по имени Паста. — Ома, смотри! Паста умеет приносить палку! — крикнул сын, и пёс, услышав своё имя, радостно залаял и помчался за брошенной веткой. — Какой он молодец, — серьёзно ответил Данил. Рядом, в тени оливы, сидел Виктор. Ему было уже пятьдесят два, но он держался прямо, только морщин вокруг глаз стало больше. Он всё ещё вставал в пять утра, всё ещё проводил онлайн-совещания с московским офисом, но большую часть времени посвящал семье. — Ты сегодня тихий, — заметил Данил. — Думаю, — ответил Виктор. — О чём? — О том, что мы прошли. Данил усмехнулся. — Я иногда тоже думаю. И не верю. Наша жизнь слишком хороша, чтобы быть правдой. — Это правда, — Виктор взял его за руку. — Мы здесь. Мы вместе. Арсений растёт. У нас есть дом. — Он помолчал, потом добавил: — И скоро будет ещё один ребенок. Данил сжал его пальцы. — Что сказать, мы создали свой рай сами, — сказал он. Арсений подбежал к ним, запыхавшийся, счастливый, с Пастой на руках — пёс уже был почти такого же размера, как мальчик, но терпеливо позволял себя таскать. — Ома, Отя, смотрите! Он меня поцеловал! — Поздравляю, — сказал Виктор. — Ты теперь официально любимец Пасты. — А вы ей, что, не нравитесь? — Мы нравимся друг другу, — ответил Данил. — А Пасте — не знаю. Паста, услышав своё имя, спрыгнул с рук Арсения, подбежал к Данилу и лизнул его в щёку. Потом переключился на Виктора. — Кажется, всё же нравимся, — усмехнулся альфа. Вечером, когда Арсений уснул, обнимая Пасту, которого София разрешила взять в комнату на одну ночь, Данил и Виктор остались на террасе одни. — Знаешь, — сказал Данил, глядя в небо, — я иногда просыпаюсь и боюсь, что всё это сон. Что я снова в Москве, мне снова восемнадцать, и я ненавижу весь мир. — А потом? — А потом я слышу, как Арсений кричит «Ома, вставай!», Паста скребётся в дверь, или ты храпишь рядом — и понимаю, что это реальность. Моя реальность. — Я не храплю, — возразил Виктор. — Храпишь. Но я не жалуюсь. Они помолчали. Виктор обнял Данила за плечи, притянул к себе. — Ты жалеешь? — спросил он. — О чём? — О том, что остался. О том, что выбрал меня. Данил долго не отвечал. Он смотрел на звёзды, на виноградники, на дом, в котором спал их сын, и думал о том, какой путь он прошёл. — Я жалею, — сказал он наконец. — О том, как всё началось. О том, что ты сделал. О том, что я позволил. О боли и ненависти. О том, что я не сразу полюбил Арсения. Он повернулся к Виктору, посмотрел ему в глаза — усталые, но живые. — Но я не жалею, что остался. Потому что сейчас, здесь, с тобой и с ним — это моё место. Кривой дорогой, через боль, через тьму. Но мы дошли. — И что теперь? — тихо спросил Виктор. — Теперь будем жить, — просто ответил Данил. — Долго, насколько хватит сил. Растить Арсения. Родить ещё одного. Смотреть, как он становится взрослым. Стареть вместе с тобой. Ссориться, мириться, ужинать на этой террасе, пить вино. Жить обычную жизнь, которой у нас никогда не было. — А ты не боишься, что обычная жизнь будет скучной? — После всего, что мы пережили? — Данил усмехнулся. — Скука — это лучшее, что может случиться. Виктор поцеловал его. Долго, нежно, без той собственнической страсти, что была раньше. Теперь это был поцелуй человека, который научился ждать и ценить. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответил Данил. — И я тебя люблю. Они сидели на террасе до полуночи. Говорили о пустяках — о школе Арсения, о ремонте в гостевой комнате, о том, что Паста опять грызёт тапки. Обычные семейные разговоры, которых когда-то не было и которые теперь наполняли каждый их день. А потом Данил поднялся, потянулся и сказал: — Пойдём спать. Завтра нужно встать рано. — Зачем? — Арсений хочет, чтобы мы поехали на море. Все вместе. — Данил посмотрел на мужа. — Ты с нами? — Конечно, — ответил Виктор. Они зашли в дом, погасили свет на террасе и закрыли дверь. А Тоскана осталась за окном — тихая, тёплая, такая же вечная, как их любовь, выстраданная, неправильная, но настоящая. Конец.