Сокусимбуцу

День 219

Сделка с Караван-рибатом наконец закрыта. Осталось лишь наладить цепь поставок гуманитарной помощи в пустыню, и можно возвращаться в Снежную. Не могу дождаться. От Сумерского табака у меня какая-то странная одышка.

Будь рядом Зандик, он бы упрекнул меня. Что поделать, если здешним табаком невозможно накуриться. Но я добросовестный бизнесмен, и я выполняю свои соглашения. Я вернусь к восьми сигаретам в день, когда буду дома.

Зандика больше нет рядом. Я должен поберечь себя как минимум из уважения к его труду.

…

Едва новые легкие задышали, Панталоне, естественно, решил покурить. Он проковылял мимо операционной Дотторе, откуда доносилось мягкое позвякивание пробирок и пыхтение техники, задерживая дыхание. Легким это не нравилось. Но Панталоне очередная порция нравоучений понравилась бы куда меньше. Он вывалился на улицу, с трудом придерживая тяжеленную дверь от хлопка. Меховые тапочки заскользили по обледенелому крыльцу, снег бросился в глаза, будто дикий коршун, стремящийся их выцарапать. Панталоне зажмурился, вдыхая промозглый воздух. Тот обжег гортань и загулял в груди кашлем, который он поспешил спрятать в хлипком рукаве халата. Затем он распрямился и, пусть рывками, но вдохнул полной грудью. Несмотря на всю боль, он смаковал этот момент. Прелый запах деревянного козырька, покалывание крохотных снежинок в носу, отдаленный аромат дыма из растапливаемых в городе печей — все это в первую очередь было напоминанием о том, что он остался жив. Что у него еще были неоконченные дела. Неоконченные дела, которые признавал не только он сам, но и мир вокруг него. Дрожащие пальцы подтолкнули вверх крышечку пачки. Если Дотторе не отпустит его завтра, надо будет организовать Ланду, чтобы как-нибудь пронес сюда еще сигарет. Но об этом Панталоне позаботится позже. Чиркнула спичка. Снежинки закружились в разрозненном хороводе, напуганные огнем. Панталоне выкинул ее обуглившееся тельце в ближайший сугроб и затянулся с головокружительным удовлетворением. Да-а… У Дотторе никогда не получится отучить его от этой привычки. Какой смысл в новых легких, если их нельзя пощекотать дымом? В жизни слишком мало удовольствий, чтобы отказываться от курения. — Ай-яй-яй… — из-за спины донеслось разочарованное цоканье языком, и Панталоне вздрогнул. Будто отозвавшись на свое беззвучное имя, Дотторе решил выйти на улицу. — Восемь часов операции, и вот так ты платишь мне за мои труды? Мог бы хотя бы дождаться выписки, чтобы не демонстрировать свое пренебрежение так открыто. — Горбатого могила исправит, — не без тени смущения улыбнулся Панталоне. — В следующий раз постараюсь не препятствовать вашей встрече. Дотторе встал рядом. Его дыхание пушистым облачком взметнулось под козырек, будто он курил сам. Он не смотрел на своего пациента, а тот не обращал внимания на него. Сколько бы он ни угрожал, Панталоне знал: Дотторе не позволил бы ему умереть. По крайней мере пока. И в принципе до тех пор, пока он держит в руках экономику Снежной. Панталоне хотелось верить, что их личное сотрудничество играет в этом более весомую роль, чем распоряжения Царицы. — Почему эта перевернута? — Дотторе кивнул на последнюю сигарету в пачке, пока Панталоне доставал себе еще одну. — Эта? А, эта… — чиркнула спичка. Ее теплый отблеск сверкнул на кончиках свисающих с козырька сосулек. — Старое суеверие. Переворачиваешь первую и выкуриваешь ее последней, на удачу. — Вот оно что… Молился на хороший исход операции? — Дотторе сощурился. — Хм… Нет, не думаю, — Панталоне повертел пачку в руках, разглядывая кудряшки табака в сигарете. — Не помню, когда я последний раз по-настоящему загадывал желание на нее. Просто, видимо, очередная привычка из прошлого. И своего рода оберег. — Понимаю. Понимаю… Дотторе кивнул и ощерился. Панталоне никогда не видел улыбки на его лице, лишь зубастый, безумный оскал. Когда они только познакомились, Панталоне предполагал, что это обретенная черта. Но за время работы вместе он узнал Дотторе слишком хорошо, чтобы понять: мимика человека с таким складом ума в принципе неспособна на мягкость. Сегменты тому подтверждение. — Эй! — Панталоне дернулся. Дотторе выхватил сигарету из пачки и поместил ее в рот. — Последнюю не стреляют вообще-то. Тем более счастливую. — Значит, не нужно так полагаться на удачу, — хмыкнул Дотторе, прежде чем цепануть собеседника за шею и притянуть к себе. Его глаза хищно блеснули, пока одна сигарета опаляла другую, а его пальцы зарылись в шею настолько сильно, будто прикидывали, как будут проводить операцию на сонной артерии. Затем он отстранился, выдохнув демонстративно большое количество дыма. — Допустим, ты не уважаешь чужую работу, это вполне естественно. Но хотя бы себя нужно уважать, Феофан. Не перекладывай ответственность за свою судьбу на суеверия и обереги — с таким же успехом ты мог бы молиться богам. Он склонил голову на плечо, сомкнув вокруг сигареты губы. Даже без зубов его улыбка, если ее можно было так назвать, оставалась жуткой: тонкая полоска с намеком на алый в самом центре, похожая на порез через рубашку. Панталоне остолбенел — не то от ее вида, не то от аналогии, не то и вовсе от упоминания собственного имени. Ветер колыхнул халат на его спине, холодя мурашками. Дотторе же выдержал зрительный контакт, скуривая сигарету до половины в несколько глубоких затягов. Его лицо оставалось неподвижным, пока волосы трепались вьюгой, а плащ ходил ходуном. — Что ж, — наконец протянул он, выкидывая остатки за себя. В сугробе осталась крохотная ямка с черными краями, — думаю, этот осмотр мы закончили. Ты выписан. Можешь поехать домой, как только захочешь. Я пойду отдыхать, — он дернул дверь на себя и остановился в полушаге. Его взгляд кольнул через плечо. — Ты знаешь, где меня искать, если понадобится исправить твой горб.

___________________

Ноги еле-еле плетутся. Трава залезает под штанины — настолько грязные, что сами держат форму. Воздух горячий, пахнущий жженым деревом. С каждым вдохом он выжигает новую альвеолу. Закат красит небо алым, облака кажутся смогом поверх жадных языков пламени. Феофан делает шаг. Еще шаг. Давай, еще один. Ты уже почти на месте.